Иэн Рэнкин – Открытая дверь (страница 14)

— Мы пришли, мистер Уэстуотер, — произнес мужчина приятным баритоном, — чтобы предложить вам заработать на новый диван и на… на все остальное.

Безымянный гость так и не сел. Вместо этого он остановился у стены, разглядывая прислоненные к ней картины. Выговор у него был чисто городской, без всяких таких штучек, которые дает привилегированная частная школа, и Уэсти подумал, что парень, скорее всего, всю жизнь прожил в Эдинбурге.

— Вы хотите купить мою картину? — осторожно поинтересовался он. — Вот не думал, что профессор столь высокого мнения о моих талантах…

— Способности у вас, безусловно, есть, — отозвался Гиссинг с улыбкой. — Что касается моего мнения, то… Я могу устроить так, что курс вы закончите с отличием. Это означает, в частности, что после выпуска у вас появятся определенные преимущества.

— Сдается мне, ваше предложение очень похоже на… забыл, как это называется…

— Сделку с дьяволом?.. — подсказал профессор. — Ни в малейшей степени!

— Что вовсе не отменяет финансовых стимулов, — добавил незнакомец.

— В качестве ректора Художественного училища, — прогудел Гиссинг, — я позволил себе заглянуть в ваше личное дело, мистер Уэстуотер. Вы много раз подавали заявление на выплату вам стипендии и материальной помощи…

— И каждый раз получал отказ, — напомнил Уэсти.

— Вы, вероятно, много задолжали. Речь идет о десятках тысяч… Мы предлагаем вам шанс освободиться от долгов и начать все сначала, с чистого листа, так сказать…

— Что ж, я с удовольствием покажу вам мои работы.

— Я на них смотрю, мистер Уэстуотер, — сказал разговорчивый незнакомец. — И они мне нравятся.

— Зовите меня просто Уэсти и на «ты» — мне так привычнее.

— Хорошо, Уэсти. — Мужчина кивнул и взял в руки коня Стаббса. Шкура животного переливалась и играла, как только что очищенный каштан. — У тебя прекрасное чувство цвета. Кроме того, профессор сказал, что ты превосходный копиист, а у нас нет оснований ему не доверять. Дело, однако, в том, что мы не хотим приобретать готовые картины…

— Работа на заказ? — От нетерпения Уэсти заерзал на стуле, хотя многое ему было непонятно. И почему второй незнакомец все время молчит — только проверяет сообщения на своем мобильнике?

— Секретная работа, — поправил Гиссинг. — Никому ни слова, а главное — никаких вопросов!

Молодой мужчина повернулся к профессору.

— Мне кажется, — медленно сказал он, — Уэсти вовсе не глуп. Кое-что уже сейчас вызывает у него подозрения, и я его отлично понимаю. Мне кажется, нет никакого смысла скрывать от него наш… наш проект. В конце концов он все равно догадается… — Держа в руках Стаббса, мужчина сделал несколько шагов и остановился прямо напротив Уэсти, однако обращался он по-прежнему к Гиссингу. — Если мы хотим, чтобы Уэсти выполнил для нас эту важную работу, мы должны ему доверять. — Тут он улыбнулся молодому художнику. — Профессор говорил мне, что в тебе есть бунтарская жилка: ты любишь шокировать снобов и консерваторов от искусства. Это правда?

Не зная, какой ответ будет для него предпочтительнее, Уэсти лишь неопределенно пожал плечами. Второй мужчина неожиданно откашлялся, очевидно собираясь заговорить. Мобильник он убрал и теперь держал в руках использованный трафарет, который, очевидно, вытащил из-под софы.

— Я видел такие рисунки в городе, — проговорил он. Его выговор был несомненно эдинбургским — и, несомненно, аристократическим. Слова он произносил мягко и очень негромко, словно боясь, что его одернут.

Первый мужчина внимательно рассмотрел трафарет и улыбнулся еще шире:

— Хочешь быть вторым Бэнкси?

Второй мужчина покачал головой:

— В газетах была статья: полиция не прочь побеседовать с художником, который изготовил эти трафареты.

— Это и есть проявление того самого бунтарского духа, о котором я говорил. — Первый незнакомец снова повернулся к Уэсти. Он словно ждал, что художник что-нибудь скажет, и Уэсти не стал отмалчиваться.

— Так вы хотите, чтобы я скопировал для вас картину? — выпалил он.

— Не картину, а картины, — поправил Гиссинг. — Нам нужны копии шести работ из собрания Национальной галереи.

— И это надо сделать так, чтобы никто ничего не знал?! — воскликнул Уэсти, которому вдруг показалось, что все происходящее — просто навеянный косяком наркотический глюк. — Что же с ними стряслось? Должно быть, их украли, и администрация галереи не хочет, чтобы об этом стало известно?

— Я же говорил вам, что он умен. — Первый мужчина снова прислонил Стаббса к стенной панели. — Ну что ж, Уэсти, если ты действительно заинтересовался этой работой, давай съездим к профессору. Там ты своими глазами увидишь, что именно нам от тебя нужно…

8

В примыкающей к служебному кабинету Гиссинга студии все четверо сели каждый за отдельный стол. Профессор изредка давал частные консультации, поэтому в студии стояло несколько рисовальных станков. Секретарша Гиссинга уехала домой еще утром — он сам убедил ее взять выходной.

По дороге в училище Майк и Аллан в конце концов представились Уэсти, назвав, правда, только свои имена — без фамилий. Никакого практического смысла в подобной скрытности, однако, не было: даже если бы они назвались вымышленными именами, им это нисколько бы не помогло. Вздумай Уэсти обратиться в полицию, он непременно назвал бы фамилию профессора, а чтобы связать Гиссинга с ними обоими, не нужно было быть ни Коломбо, ни Фростом.

В глубине души Майк недоумевал, почему в квартире Уэсти Аллан в основном молчал. То ли он просто нервничал, то ли не считал возможным вмешиваться, поскольку Майк уже высказал намерение финансировать всю операцию. Деньги им действительно могли понадобиться, а необходимыми суммами располагал только он.

Например, им нужно было заплатить Уэсти — и за молчание, и за работу.

Пока, впрочем, они еще не совершили никаких необратимых поступков. Изготовление нескольких копий вовсе не означало, что они непременно должны пройти весь путь до конца. Аллан это, несомненно, понимал и все же предпочитал помалкивать, полагая, что раз Майк платит, он и должен вести переговоры.

«Сколько бы денег мне ни пришлось выложить, — сказал Майк, — картины в любом случае достанутся мне дешево».

«Мы делаем это не ради наживы», — тут же напомнил Гиссинг.

В студии было не слишком уютно. Готовясь к выходу в отставку, профессор уже убрал с полок личные вещи и книги и уложил их в картонные коробки. На столе лежала стопка непрочитанной корреспонденции, стоял компьютер и древняя печатная машинка со сферической головкой. По обеим сторонам стола, прямо на полу, были сложены еще не упакованные книги, а стопки журналов и выставочных каталогов каждую секунду грозили опрокинуться. На стенах висели репродукции картин Джотто, Рубенса, Гойи и Питера Брейгеля-старшего — их по крайней мере Майк узнал. На одной из полок стоял пыльный CD-плеер и несколько дисков, в основном классического репертуара. (Судя по всему, любимым дирижером профессора был фон Караян.) Жалюзи на окнах были опущены, и в студии стоял мягкий полумрак. Перед книжными полками свешивался с потолка экран для демонстрации слайдов.

По дороге в студию Майк успел рассказать Уэсти кое-какие подробности их плана. Слушая его, молодой человек то и дело хлопал себя по коленям и злорадно хохотал; Майк даже решил, что на него начал действовать наркотик.

— Я с вами, — повторял Уэсти в перерывах между приступами смеха. — Можете на меня рассчитывать.

— Не спеши, — предупредил Майк. — Подумай обо всем как следует.

— И если ты не передумаешь, — добавил Гиссинг, — тебе придется взять себя в руки и начать относиться к происходящему более серьезно.

И вот теперь они сидели в студии и просматривали на экране заранее приготовленные профессором слайды. Уэсти прихлебывал колу из банки, которую он купил в торговом автомате; его колени так и ходили ходуном.

— Я могу, могу это сделать, — повторял он каждый раз, когда на экране появлялся очередной слайд.

Гиссинг, Аллан и Майк уже видели эти слайды. На них были изображены картины, которые хранились на складе в Грантоне. К некоторым из слайдов профессору удалось подобрать фотографии или бумажные репродукции. Все они были разложены на свободных столах, но Майку и Аллану не было нужды снова их рассматривать — каждый из них (включая профессора) уже выбрал себе картины по душе, однако они хотели убедиться, что молодой художник сумеет скопировать произведения, относящиеся к разным манерам, стилям и периодам.

— Ну вот, к примеру, с чего бы ты начал в данном случае? — уже не в первый раз спрашивал Гиссинг.

В ответ Уэсти дергал губами и принимался что-то чертить в воздухе.

— Стиль Монбоддо довольно прост, если знать, что к чему, — объяснял он. — Как и большинство шотландских колористов, художник работал широкой и мягкой плоской кистью, накладывая краску густыми изогнутыми мазками. Один колер ложится поверх другого до тех пор, пока от первоначального цвета не останется только намек, едва заметный промельк. Это немного похоже на то, как добавляют сливки в кофе: сколько их ни лей, коричневое все равно проглядывает сквозь белое. Не контраст, а гармония — вот в чем заключается кредо художника.

— Это похоже на цитату, — заметил Гиссинг.

Уэсти кивнул:

— Это сказал Джордж Лесли Хантер. Вы приводили его слова, когда читали нам лекции о Бергсоне.