Иэн Бэнкс – Водородная Соната (страница 40)

— Так вот почему вы оставались живы все это время? Это ваша месть? — Она собиралась оспорить сегодня его утверждение о том, что он вечноживущий, но теперь решила, что это, пожалуй, уже не имеет значения — она продолжит соглашаться с ним. Если он действительно живёт так долго, как говорит, то так тому и быть. Если же это ложь, что ж, сплетённое им кружево выглядит впечатляюще. Но по большому счёту ей было уже всё равно.

Он не отвечал некоторое время. На мгновение она подумала, что он заснул, как иногда случается со стариками. Ей это отчего-то показалось забавным и она чуть не рассмеялась.

— Нет, — произнёс он наконец задумчиво. — Нет, у меня есть причина, но… словом, не то.

— Значит, вы ненавидите это, — сказала она, понизив голос.

Он выглядел озадаченным.

— Ненавижу что?

— Культуру, за то, во что она превратилась.

Он посмотрел на нее и рассмеялся:

— Что? Ты совсем спятила? — Он еще немного посмеялся, довольно громко. Затем осушил свой бокал, посмотрел на нее и сказал: — Нам нужно еще немного выпить.

А потом было ещё немного. Поначалу они что-то говорили о полуночном купании, но в итоге слишком напились. Движение плота по волнам убаюкивало её и одновременно вызывало легкую тошноту, а когда та прошла, её унесло в забытьё.

Должно быть, она заснула, потому что проснулась от криков морских птиц над головой и солнца, пробивавшегося сквозь узкую щель между горизонтом и облаками. Было холодно. Её прикрывало одеяло, но КьиРиа ушёл.

В тот же день она вернулась на корабль, немного исхудавшая. Жизнь продолжалась.

Почти год спустя она готовилась вернуться домой в Гзилт. И снова была немного с похмелья, после еще одной, более многолюдной вечеринки с людьми на корабле. Одиннадцатиструнная стала чем-то вроде укора её самонадеянности, преследовавшая её на каждом шагу, а разговор, случившийся на плоту, часто являлся ей в воспоминаниях. Именно тогда златокожий аватар "Все, Что Считается Законным" вручил ей сверкающий серый куб с вложенным в него состоянием разума КьиРиа, попрощался и, щёлкнув каблуками, ушёл.

За три с лишним года она лишь дважды обращалась к сознанию внутри куба. Первый раз — на лайнере Гзилта, по дороге домой, решив проверить, действительно ли голос, звучавший из него, принадлежал КьиРиа — она не активировала ни экран, ни голографическую функцию, куб вообще не имел встроенного виртуального интерфейса. Он был сварливым, эксцентричным, имел своё мнение и знал обо всем, о чём они говорили, вплоть до разговора на плоту в тот последний вечер, так что, скорее всего, он и был КьиРиа, или, по крайней мере, чем-то похожим на него.

Она спросила, каково это — быть там, ничего не делать, а потом проснуться, чтобы поговорить с кем-то, кого ты не видишь. Он ответил, что это похоже на пробуждение от глубокого и приятного сна, когда тебе задают вопросы, а ты слушаешь их с закрытыми глазами. Он был вполне счастлив. Во всяком случае, выглядел таковым.

Разговаривать с ним было немного жутко, и чем дальше во времени и пространстве она удалялась от туманной жары и длинных тягучих волн Перитча IV, тем больший скептицизм испытывала к заявлениям КьиРиа о его экстремально долгой жизни, да и в отношении всего остального, сказанного им.

Серый куб был очень маленьким, и пару раз она едва не потеряла его. Она понимала, что на самом деле это могло произойти потому, что втайне ей хотелось от него избавиться.

В конце концов, после того как однажды осталась у матери на несколько дней, оставила куб, осознала это и позвонила Вариб как раз в тот момент, когда та намеревалась его выбросить, она подумала, что с ней слепок разума КьиРиа не будет в безопасности. Потом она перебралась в другую часть Зис и действительно потеряла куб, машинально сунув его куда-то при переезде. В итоге, он всё-таки нашелся в дальнем ящике её стола.

Впоследствии она активировала его еще раз, а затем передала в дар одному из коллекционных орденов в системе Оспин, где хранилось множество старых вещей из прошлых веков Гзилта, каталогизированных, надёжно сберегаемых… и почти никогда больше не извлекаемых на свет. Подобная участь едва не постигла и одиннадцатиструнную, которую она хранила и на которой играла не чаще раза в году. Но это было бы слишком большой жертвой для её памяти — хранение нелепого инструмента как-то помогало ей не чувствовать себя так неуютно из-за отказа от сознания КьиРиа, даже если к тому времени она снова убедила себя, что он был просто старым мошенником.

Тем не менее, только когда она задумалась о том, чтобы найти себе занятие на всю жизнь в преддверии Сублимации, ей снова пришла в голову мысль сыграть на этой штуке.

Впоследствии она не раз жалела об этом своём решении.

Она проснулась и попыталась вспомнить, где находится. В тусклом свете её расширенные глаза озирали комнату или каюту, которую она не узнала. Комната выглядела мило. Стояла почти полная тишина. Она находилась в просторном челноке корабля Культуры, "Ошибка Не…”, лёжа на пуховой кровати, расположенной в небольшом алькове, в стороне от основного открытого пространства корабля. В другой нише, закрытой, лежало недвижимое тело андроида Паринхерма. Одиннадцатиструнная была спрятана где-то наверху, в шкафчике для хранения.

Пиан лежала на полу, на темном коврике. Она лениво приподняла кончик одного уголка, спросонья признавая её, затем снова легла.

Вир лежала и думала о только что прошедшем дне. Она была без сознания по меньшей мере дважды. Успела познакомиться или просто встретиться с десятками людей, которые теперь мертвы. Её спасали один раз, потом ещё раз, и в обоих случаях она избежала смерти. И ей сказали искать разум — сознание старого мошенника, повстречавшегося ей ненароком почти двадцать лет назад, когда — оглядываясь назад — она была ещё совсем ребенком. Люди умирали, корабли ломались, чтобы доставить её с места на место, а она отнюдь не была уверена, что является человеком, способным совершить то, что все от неё ожидают.

Скоро всё это будет неважно. Она все равно собиралась в Сублимацию, так ведь? Все остальные собирались. Она полагала, что и ей придется пойти, если все её сородичи отправятся за горизонт.

В глубине своего я она не была уверена, имеет ли для неё значение, что Книга Истины была основана на лжи, о чём многие давно уже догадывались.

Сколь важным это было для остальных людей её вида? Возможно, очень важным — в достаточной степени значимым. Остановит ли знание о лжеапокрифе — если оно было правдой — людей от Сублимации? Не исключено. Очень многое в процессе принятия решения об окончательном цивилизационном переходе было связано с настроением, с атмосферой постепенно растущей, общей, блаженной покорности. Чувство неизбежности каким-то образом поселилось в их мире, самораспространяясь и саморасширяясь, отчего Сублимация представлялась просто следующим, естественным шагом.

Люди давно судачили о ней на протяжении столетий, но только в последние поколение или два идея начала рассматриваться через спектр вероятности в воображении масс, начиная с немыслимых предположений, прогрессируя до абсурда, затем переходя от возможного, но маловероятного к очевидно вероятному, прежде чем, в конце концов, прийти — примерно во время ее рождения — к, казалось, неизбежному.

И ожидаемому, желанному.

Изменится ли восприятие идеи, если выяснится, что Книга Истины являлась всего лишь инопланетным трюком, а священные, полубожественные Зихдрены обычными шарлатанами?

Некоторые люди считали, что гзилты собрались приобщиться слишком рано, что большинство видов и цивилизаций проходят гораздо более длинный путь, более продолжительный период роста, прежде чем решаются покинуть этот мир… но все виды были разными, а гзилты считали себя особенно разными, исключительно разными, отчасти из-за Книги и того, что она им рассказывала. Если бы её послание было поставлено под сомнение, разрушило бы это основы их самоудовлетворенности и заставило бы людей усомниться в мудрости принятого решения и ценности Сублимации как таковой?

Может быть, просто смутившись, они захотят избежать стыда и неуверенности, поспешив в Сублимацию с ещё большей решимостью. Или уйдет только половина цивилизации, какая-то часть — достаточная, чтобы быть жизнеспособной — Там, внутри, оставив сомневающихся позади, предоставив им возможность принять собственное решение когда-нибудь позже. Таким образом, в Сублимации, не исключено, возникнет раскол, не поддающийся исцелению, а в реальности — хаос.

Даже если Сублимация свершится, как и планировалось, в полном объеме, не повлияет ли знание о том контр-откровении о Книге в последний момент на опыт Гзилта после того, как они станут Свёрнутыми и недоступными?

Если она правильно помнила статьи и книги, которые читала, передачи и обсуждения, которые видела, то это не имело практически никакого значения, но никто — даже Старшие цивилизации, изучавшие такие вещи на протяжении эпох, — не могли быть полностью уверены, потому что ничтожно мало информации просачивалось Оттуда, смутной, непостижимой информации.

У неё не было ответов: все, что она могла сделать — это исполнить то, о чём её попросили.

В чём она была уверена, так это в том, что не должна отвечать за последствия, какими бы те ни были. Она просто музыкант, обычный человек, волею случая ненадолго столкнувшийся со стариком, с которым все вдруг захотели поговорить.