Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 46)
– Наконец-то, – прошептала она, обращаясь скорее к самой себе. – Да, вот так…
То, что случилось несколько минут спустя, когда они вместе достигли пика, было проделано с филигранным мастерством. Одновременный оргазм – явление само по себе довольно необычное, пусть и клише, поэтому мистер О в процессе даже искренне восхитился. Как только ощущения пошли на спад и эхо их вскриков затихло, мадам д’Ортолан прижала к себе мистера О и перенеслась с ним в другую пару сплетенных тел. А через миг – еще в одну, и еще, и еще… Проносясь сквозь тела и миры, он не успевал их анализировать, разве что мельком подмечал калейдоскоп амбров, разную освещенность – глаза открыты или закрыты, – а также размеры пространства вокруг. Становилось то теплее, то холоднее, в нос ударяли ароматы духов и мускусные запахи тел, менялись фигуры и сексуальные позиции; все слилось в бесконечном мерцающем экстазе.
И все-таки, несмотря на столь насыщенное, долгое наслаждение, он внезапно подумал о людях, что живут в состоянии непрерывного полового возбуждения, постоянно испытывая оргазмы даже от малейшей физической стимуляции, в самой будничной обстановке. Казалось бы – вот абсолютное блаженство, предмет для завистливых шуточек подвыпивших друзей, – однако печальная правда такова, что в острой форме это тяжелый, изнурительный недуг. А люди, страдающие им, нередко сводят счеты с жизнью. Выходит, даже блаженство – чистый физический экстаз – бывает абсолютно нестерпимым.
Права была миссис М.: всему нужен толчок, катализатор.
Наконец это закончилось. Последние транзиции в чужие трепещущие, потные тела длились все дольше и дольше, пока не синхронизировались так, что в каждом случае любовники испытали несколько финальных толчков, опустошающую разрядку оргазма и напоследок – долгое, тягучее послевкусие. Как будто воплотилась чья-то нелепая, гротескно-слащавая мечта о полном единении душ и тел.
Когда все прекратилось и мистер О наконец открыл глаза, пришел в себя и огляделся, он все еще был внутри мадам д’Ортолан. Они сидели лицом друг к другу на чем-то вроде бархатного кресла для любовных утех – в форме буквы V, с различными рычажками и приспособлениями.
От солнца их прикрывал черный, хлопающий на ветру шатер, к которому со всех сторон подступало море золотистого песка. Теплый воздух ласкал их полностью обнаженные тела. Других людей вокруг не было. Под креслом пестрел узорами мохнатый ковер, мистер О едва касался его ступнями. Рядом на столике стояли расписные глиняные горшки и высокий, изящный кувшин. На широкой скамеечке для ног лежала стопка одежды. Неподалеку от шатра спали два крупных зверя с желтовато-коричневым мехом.
Амбр почти не считывался. Языки остались прежними. Тело было стройнее и мускулистее, чем его собственное. Чем все его тела до этого, если вдуматься. Опустив взгляд, мистер О увидел, что внизу гладко выбрит, как и его спутница.
Мадам д’Ортолан зевнула и потянулась. Одарила его улыбкой. Такая же, как прежде, только без одежды и украшений. Она погладила его по волосам, окинула взглядом лицо.
– Ну что, Тэм… – лениво проговорила она и легонько сжала его у себя внутри.
– Полагаю, ваше исследование завершено? – произнес мистер О немного холоднее, чем собирался.
– Похоже, что так. – Ее голос звучал бесстрастно; погладив его по лицу, она добавила: – Мне было очень приятно в нем участвовать. А вам? – Она очаровательно, едва ли не робко улыбнулась.
Он взял ее руку в свои и мягко поцеловал сухими губами.
– Мне… – начал он и затих, не смея взглянуть ей в глаза.
Смутившись, он почувствовал, что не должен молчать. Лучше отшутиться или, напротив, повести себя пылко и романтично: отблагодарить, подбодрить, осыпать льстивыми комплиментами, восхититься и оценить ее старания по достоинству. И в то же время его тянуло прогнать ее, поставить на место, оскорбить – да просто сбежать.
Он так и завис между противоречивыми порывами – застрял, как на несуразном кресле для секса.
– Надеюсь, чары этой леди хотя бы частично развеялись? – шепнула мадам д’Ортолан ему на ухо и провела по его щеке подушечками пальцев. – Уверена, в ней есть свое наивное очарование, однако ничто не сравнится с опытом, не так ли? Опыт сулит новые перспективы. Лишь он позволяет нам сопоставлять, оценивать, судить. А первые, незрелые впечатления, даже самые пленительные, со временем меркнут в сравнении с чем-то более искусным, совершенным. Какие-то вещи поначалу кажутся непревзойденными, а затем мы просто… производим переоценку. – Она откинулась на свою половину кресла, все еще поглаживая его щеку. – Молодое вино хорошо выполняет свою задачу, и тот, кто не знал ничего лучше, сочтет его неплохим. Но только выдержанное вино, достигшее вершины зрелости, играет всеми оттенками вкуса, даруя нам целую гамму ощущений. Согласны?
Мистер О остановил ее ладонь, накрыв своей.
– Ну… – произнес он, заставив себя посмотреть ей в глаза. – Тут даже сравнивать бессмысленно.
Под ее пристальным взором он мгновенно понял, что его хитрая, казалось бы, ремарка, которая должна была ввести в заблуждение, создать видимость одного, на деле означая другое, – не сработала.
Что-то переменилось. Поджав губы, мадам д’Ортолан процедила:
– Пора назад.
Они вернулись. Вернулись на ледяной корабль, где возлежали на россыпи подушек с другими гостями. Мадам д’Ортолан выпустила его руку, отвела взгляд и со скучающим видом взяла мундштук кальяна. Глубоко затянувшись, она вновь повернулась к мистеру О. Ее лицо казалось непроницаемым.
– Замечательно, мистер О, – обронила она и небрежно взмахнула рукой. – А теперь возвращайтесь на банкет. Доброй ночи.
От ее взгляда и бушующих внутри чувств он будто онемел. Немного помедлив, он понял, что любые слова или действия только ухудшат ситуацию. Поэтому кивнул, встал и удалился.
Пьяный, горланящий песни карлик доставил его на берег в шлюпке из сахарной ваты и напоследок даже отломил ему кусочек планширя:
– Со вкусом рома, сэр! Попробуйте, ну же!
Должен признаться, мне в какой-то мере повезло. Вернувшись из-за границы и демобилизовавшись, я сразу нашел себе работу, хотя в то время царила тотальная безработица. Один мой бывший сослуживец – офицер связи – порекомендовал меня руководству полиции. Вышестоящие по достоинству оценили мои таланты и навыки. Не стану скрывать, мне это польстило.
Сперва кое-кто из коллег-полицейских отнесся ко мне враждебно – возможно, потому, что завидовал моей должности. Предпочитаю думать, что со временем я заслужил всеобщее уважение, хотя, конечно, в любом коллективе найдутся злопыхатели, и с этим ничего не поделаешь.
Я поступил на службу в гражданскую полицию – старейшую и самую влиятельную ветвь государственной полиции – как раз тогда, когда жители моей страны, включая правительство, только начали осознавать реальный масштаб христианской террористической угрозы.
Какое-то время все убеждали себя, что с подобными людьми можно вести переговоры, а если и наказывать, то чисто символически. Думаю, первая же бойня в аэропорту положила этой беспомощной политике конец. Террористы отправили в терминал небольшую группу сильных, тренированных смертников, которые запросто одолели один из двух вооруженных отрядов полиции, ведь в каждом числилась всего-то пара человек. Да, охрана аэропортов в то время оставляла желать лучшего.
У двоих полицейских не было ни единого шанса: трое или четверо громил-фанатиков повалили их на пол, безжалостно перерезали им глотки, забрали автоматы и обоймы, после чего открыли огонь по ближайшей очереди пассажиров. Смертники, которые не стреляли, бросились на визжащих, разбегающихся туристов с ножами, преследуя даже детей и женщин, перерезая горло всем без разбора. Около сорока ни в чем не повинных людей пали жертвами кровавой вакханалии.
Когда в автоматах иссякли патроны, террористы приготовились покончить с собой, однако двоих сбила с ног разъяренная толпа, не позволив исполнить трусливое намерение. Один из смертников не пережил линчевания, другого удалось вытащить. С ним-то потом я и поработал – признаюсь, весьма охотно, – дабы выяснить как можно больше о структуре и целях его группировки.
Я чрезвычайно гордился тем, что на допрос назначили именно меня, и счел это за комплимент как моим техническим навыкам, так и взвешенному, обдуманному стилю работы. В те дни народный гнев на террористов был так силен, что более импульсивный дознаватель, скорее всего, провалил бы задание. Это миф, будто полицейские и прочие силовики совсем невосприимчивы как к собственным эмоциям, так и к чувствам других граждан. Да, нас и правда тренируют не поддаваться сиюминутным порывам, однако ничто человеческое нам не чуждо.
Я тоже испытывал холодную ярость по отношению к жалкому индивиду, совершившему столь подлое нападение, но не позволил этому чувству, пусть и объяснимому, повлиять на мои профессиональные решения, ведь малейшая моя поспешность или несдержанность сулила выродку-экстремисту слишком быстрое избавление от несомненно заслуженной кары.
Не считаю нужным вдаваться в подробности того допроса. На мой взгляд, в зудящем любопытстве касательно таких вещей нет ничего хорошего. Мне и моим коллегам за эту работу платят, а также учат справляться с ее пагубным влиянием на психику, так что, поверьте, есть веские причины, почему мы действуем в тени и почему ограждаем общественность от своих дел. Обывателям знать о наших рабочих реалиях не стоит, для их же собственного блага.