Иэн Бэнкс – Транзиция (страница 25)
– Слово я знаю, – малость поколебавшись, ответил Ингрес. – А что оно значит для вас?
– Впервые услышал. Не понимаю, к чему она его приплела. Это важно?
– Сложно сказать. А она не пыталась вас завербовать?
– Куда? – удивился я.
– Она ничего вам не предлагала?
– Ничего. Даже того, на что я надеялся, мистер Ингрес. – Я изобразил многозначительную ухмылку, но, видимо, зря старался.
– На что же вы надеялись?
Я вздохнул.
– На то, что мы с ней займемся сексом, – сказал я тихо, будто растолковывая прописную истину идиоту, и на всякий случай добавил: – Прелюбодейством.
Ингрес и бровью не повел.
– Как вы обо всем узнали? – спросил я. – Кто она такая? Что она задумала? Зачем связалась со мной? Почему вы пытались остановить ее, поймать или… что вы хотели с ней сделать?
Он поглядел на меня чуть дольше и, не скрывая довольного тона, парировал:
– В данный момент я не могу ответить на ваши вопросы.
Позже мы с мадам д’Ортолан прогуливались среди надгробий и кипарисов на обнесенном стеной кладбищенском острове Сан-Микеле, что в Венецианской лагуне. Ярко-голубое небо, усеянное клочьями облаков, на юго-западе уже розовело в преддверии заката.
– Ее зовут миссис Малверхилл, – поведала мадам д’Ортолан.
Я почувствовал, как она повернула ко мне голову, но продолжил идти, не отрывая взгляда от дорожки между рядами мраморных надгробий и темных металлических оград.
– Когда-то она меня обучала, – обронил я как бы невзначай.
Про себя же я изумился: так это была она! Внутри словно зазвучала музыка.
– Ну-ну. – Мадам д’Ортолан остановилась и вытащила лилию из небольшой вазы, закрепленной на стене какого-то склепа.
Она протянула цветок мне. Я открыл было рот, чтобы сказать «спасибо», однако она перебила:
– Вы не могли бы убрать щетинки?
Я ответил озадаченным взглядом.
– Тычинки. – Она указала в середину цветка. – Вот эти штучки с оранжевой пыльцой. Можете их выдернуть? Пожалуйста. Я бы сама, но у этого тела слишком пухлые пальцы.
Мадам д’Ортолан обитала в теле высокой мощной женщины средних лет с ярко-рыжими волосами. Одета она была в белую шелковую блузку и розовый с сиреневым кантом костюм. Пальцы и правда выглядели толстоватыми. Я запустил руку в чашу цветка, стараясь не задеть подушечки с пыльцой. Мадам д’Ортолан наклонилась, внимательно наблюдая.
– Осторожнее, – почти прошептала она.
Когда я выдернул все тычинки, два моих пальца порыжели. Я вручил лилию мадам д’Ортолан. Длинными ногтями она отсекла стебель, а цветок вставила в петлицу пиджака.
– Миссис Малверхилл многое делала для «Надзора», – продолжила она. – Посвящала Непосвященных, следила за порядком и логистикой, перемещалась между мирами, читала лекции… Как вы упомянули, преподавала теорию транзиции на Экспедиционном факультете. А теперь, ни с того ни с сего, предала нас.
Нет, подумал я. Предателем она была всегда.
– Как думаешь, кто мы такие, Тэмуджин? – тихо спросила она, мягкими пальцами поглаживая меня по животу.
– Боже… – выдохнул я. – Это что, дополнительный экзамен, профессор?
Она потянула за один из каштановых волосков, которые дорожкой росли у меня ниже пупка. Я порывисто вздохнул и накрыл ее руку своей.
– Почему бы и нет, – она приподняла одну темную бровь. – А теперь отвечай на вопрос.
– Что ж, ладно… – Я погладил руку, что гладила меня. – Мы – те, кто исправляет, чинит.
Я говорил очень тихо. Комната утопала в тенях, освещенная тлеющими в камине угольками да единственной догорающей свечой. Слышны были лишь наши голоса да легкий стук дождя по мансардному окну.
– Мы чиним то, что сломано, – продолжил я, постаравшись не повторять ее слово в слово – перефразировать то, что она поведала мне, поведала нам, своим студентам. – Или не позволяем сломаться тому, что вот-вот сломалось бы.
– И зачем мы это делаем? – Она попыталась пригладить волоски у меня на животе.
– Просто так. Почему бы и нет?
– И все-таки? – она лизнула ладонь и снова провела рукой по дорожке волос.
– Мы чувствуем, что так нужно, и действуем, руководствуясь этим чувством.
– А почему мы упорствуем? Ведь нас немного, а миров – бесконечное множество. – Она потеребила мой живот, словно играя со щенком, затем легонько шлепнула.
– Потому что есть вероятность, что существует бессчетное множество людей вроде нас, бессчетное множество «Надзоров» – просто мы еще не пересеклись.
– Хотя чем дальше мы распространяемся, не встретив никого похожего на нас, тем меньше шансов, что это когда-либо случится.
– Таков смысл бесконечности, – подытожил я.
– Неплохо, – бросила она, обводя пальцем мой пупок. – Но кое-что ты упустил. Следовало упомянуть, что лучше совершить нечто хорошее, чем выбрать бездействие, даже если дело кажется незначимым.
– Ведь мы сами решаем, что значимо, а что – нет.
– Надо же. Ты все-таки не спал на моих лекциях.
Она накрыла ладонью мои яйца и начала очень бережно их массировать, перекатывать одним мягким, непрерывным движением.
– Вы всегда безраздельно владели моим вниманием, мэм.
Здесь, в ее загородном доме, мы провели несколько приятных, пусть и слегка изматывающих часов. Я думал, что на сегодня мы закончили, но она, похоже, считала иначе; под ее пальцами я вновь ощутил импульс желания.
– Полотно пространства-времени состоит из волокон, – произнесла она. – Таких мельчайших, что дальнейшей структуры уже не различить. Это отдельные, не поддающиеся упрощению кванты, внутри которых сама реальность кипит и клокочет микроскопическими всплесками творения и разрушения. Полагаю, из подобных простейших частиц состоит и мораль. Из мельчайших крупинок, делить которые дальше бессмысленно. Бесконечность простирается лишь в одном направлении – вовне, охватывая все больше обитаемых миров, параллельных реальностей. А двигаясь обратно – в сторону уменьшения, – мы рано или поздно упираемся в индивидуальное сознание, отдельную личность, после чего резона вглядываться глубже уже нет. Смысл заключен на этом уровне. Даже если наши действия приносят пользу всего одному человеку – это абсолютная выгода, и ее сравнительная незначительность при более широком рассмотрении никакой роли не играет. Если же принести пользу – не причиняя при этом вреда – двум людям, деревне, племени, городу, нации, обществу или цивилизации, – выгода пропорционально умножится, возрастет. Так что бездействие нельзя оправдать ничем, кроме как пассивным фатализмом и банальной ленью.
– Вы совершенно правы. Позвольте… – Моя рука скользнула по ее золотистой спине ниже, между ног.
Она придвинулась ближе по смятой простыне, чтобы мне не пришлось далеко тянуться. Слегка раздвинула ноги. Большим пальцем я легонько надавил на крошечный сухой бутон ее ануса, а остальными начал поглаживать ее промежность, погружаясь во влажное тепло.
– Вот, пожалуйста, – весело прошептала она. – Похоже, я уже получаю некоторую выгоду.
Она ненадолго замолкла, ритмично двигаясь вверх-вниз, навстречу моим изучающим пальцам. Смахнув со лба темный локон, она приподнялась, притянула меня к себе и крепко, сочно поцеловала, после чего вновь откинулась на кровать так, что волосы разметало по лицу. Затем обхватила рукой мой член и начала поглаживать головку большим пальцем.
– Вопрос в том, – продолжила она хрипловато, – кто именно определяет, как и с кем поступить, в чьих интересах, а главное – зачем? С какой целью?
– Вероятно, – предположил я, – решаем мы все. Продвигаемся к некой высшей цели… кульминации.
Ее тело содрогнулось – от беззвучного смеха? Кто знает.
– Может, и мы… – У нее перехватило дыхание. – Да, вот так… продолжай.
– Я и не думал останавливаться.
– А кто в таком случае получает выгоду? – прошептала она.
– Возможно, сразу многие. Те, кто больше всего нуждается, и те, кто приносит им пользу. Почему бы выгоде не быть обоюдной?
– Это с одной точки зрения.
Она поднесла руку, которой меня гладила, к моему рту, сложила ладонь чашечкой и из-за темной занавеси волос шепнула:
– Плюнь.
Набрав побольше слюны, я приподнял голову и выполнил просьбу. Затем моя спутница поднесла руку к своим губам и сделала то же самое, после чего растерла блестящую жидкость между пальцами – от этого зрелища мой член стал еще тверже, хотя казалось, уже некуда. Снова обхватив его, уже плотнее, она интенсивнее, чем прежде, задвигала рукой. Я тоже ускорился, все быстрее погружая в нее пальцы и глядя, как колышутся сладкие изгибы ее тела.