Иэн Бэнкс – Пособник (страница 30)

— Ну, если это опять какая ваша завиральная идея, Камерон…

— Эдди, это будет охереть что — кроме шуток.

— Слова, слова, Камерон, только вот ваш заморский репортаж не дает оснований для оптимизма…

— Эдди, это нечестный прием. К тому же Джерси не так уж и за морем, а я лишаюсь одного выходного.

— Ну ладно. Только полетите туристическим классом.

— Сумасшедшая жизнь, — говорит Энди, кладя мою сумку на заднее сиденье «пежо».

— Не говори, — соглашаюсь я, садясь в машину. Головная боль пытается утвердиться под моей черепной коробкой. — Временами кажется экзотичной — но только кажется.

Я закрываю дверь и опускаю окно. Не уверен, что сейчас гожусь для езды, но ехать надо, иначе опоздаю на рейс из Ивернесса,[58] которым успеваю на пересадку.

— Ты уверен, что знаешь, что делаешь? — спрашивает Энди, с сомнением глядя на меня.

— Собираю материал, — улыбаюсь я в ответ. — До скорого.

Высокие серые тучи тащат за собой потоки дождя, сквозь которые я за полтора часа добираюсь до Инвернесса. Еду под Каунта Бейси[59] и — еще покруче — под Нусрата Фатеха Али Хана:[60] этакий исламский ответ Паваротти; голос у него чисто как у обдолбанного ангела из сновидения, хотя о чем он поет — не имею понятия и сильно подозреваю, это что-то вроде «Ну-ка, вздернем Салмана Рушди,[61] гей-гей!».

Билет ожидает меня в кассе. Официально у меня выходные, поэтому заставляю себя не читать газет. Я подумываю, не купить ли сигарет, но боль по-прежнему сидит у меня между глаз, такое чувство, что с сигареты могу и блевануть. Что мне сейчас действительно не помешало бы, так это что-нибудь химическое и кристаллическое, но с собой у меня ничего нет, а где его взять здесь, в Инвернессе, я не представляю. Чувствую, что мне надо чем-то заняться, поэтому покупаю какую-то дурацкую игрушку и усаживаюсь за нее. Вылет задерживается, но ненадолго; я пересаживаюсь в Гатвике,[62] погода чуть ветреная, солнечная, а когда рейс 146 садится на Джерси, там вообще чуть ли не рай. Мне даже удается взять по своей кредитной карточке напрокат машину — просто благодать божья.

«Нова» снабжена картой; я еду по аккуратным маленьким проулкам и по более прямым, более скоростным дорогам и даже за эти несколько миль успеваю почувствовать, что здесь гораздо чище, элегантнее и многолюдней, чем в Западном Хайленде. Гори найти нетрудно, он расположен на восточном берегу и выходит на песчаную косу неподалеку от того места, где находится замок, — а я-то всегда считал, что замок в Сент-Элье. На поиски Хилл-стрит уходит чуть больше времени, но зато Аспен виден издалека — длинная белая вилла точно под гребнем поросшей лесом горушки; вилла окружена белыми стенами с ажурной черной изгородью и небольшими, подстриженными в форме сферы кустиками в деревянных кадках. Черепичная крыша. Вид солидный. Цена, полагаю, тоже.

В стене сзади есть высокие железные ворота — они открыты, так что я просто проезжаю по выложенной розовым кирпичом дорожке к двери.

Я звоню и жду. Других машин на дорожке не видно, но к дому примыкает гараж с двумя двойными воротами. Солнце светит сквозь верхушки деревьев, поднимается ветерок, который шуршит листьями на декоративных кустиках в кадках и заносит мне песчинку в левый глаз, отчего тот опять начинает слезиться. Звоню еще раз. Заглядываю внутрь через щель для писем, но ничего не вижу; я просовываю туда руку и на внутренней стороне толстой двери нащупываю почтовый ящик.

Несколько минут спустя я решаю осмотреть место — прохожу под мавританскими арками через низкую белую стену, миную теннисный корт с искусственным покрытием и бассейн примерно такой же величины, открытый и спокойный. Я становлюсь на колено и одной рукой пробую воду. Теплая.

Пытаюсь заглянуть в окна дома, но они закрыты либо снаружи пластиковыми ставнями, какими обычно пользуются во Франции, либо изнутри — жалюзи.

Возвращаюсь к машине, думая, что, может, мистер Азул вышел куда-то ненадолго. Может, конечно, я его упустил и он уже убыл в ту поездку, о которой, похоже, знает мистер Арчер. Я решаю подождать полчасика, может, час, а потом позвонить знакомому Фрэнка в местную газету. Взвешиваю — не поиграть ли в игру, которую купил в Инвернессе, но то ли она меня не зацепила, то ли у меня вообще пропал вкус к играм.

Закрыв глаза (только чтобы дать им отдохнуть), я понимаю, что в моем плане подождать есть какой-то изъян, но, уже зевая и засовывая руки под мышки, думаю: мысль немножко отдохнуть не так уж и плоха, если только я не усну.

Энди бежит по льду. Мне пять лет, ему — семь.

В Стратспелде повсюду бело; небо спокойное и ясное, солнца не видать за ослепительно сверкающей дымкой, его сияние, приглушенное вклинившимся слоем высоких облаков, заливает холодную снежную пустыню. Вершины гор укутаны снегом, на этом белом однообразии здесь и там разбросаны черные отметины утесов; горы и лес тоже укрыты белым одеялом, деревья промерзли, а озеро затвердело и стало мягким — сначала покрылось льдом, а потом припорошилось снегом. Здесь, за садом со сторожкой, рощами и декоративными прудами озеро сужается и снова становится рекой, которая изгибается, пробиваясь сквозь узкие горловины, ускоряется, приближаясь к порогам, а потом падает в неглубокое ущелье внизу. Обычно отсюда можно слышать шум водопада, но сегодня здесь тишина.

Я смотрю, как бежит Энди. Я кричу ему вслед, но не бегу за ним. С этой стороны берег низкий, лишь на полметра возвышается над белой поверхностью покрытой снегом реки. Трава и тростники вокруг меня пригнулись под грузом внезапно выпавшего за ночь снега. На другой стороне, куда бежит Энди, берег высокий и крутой, вода там углубилась в гору, вымыла из нее песок, гравий и камни, оставив над собой нависающую землю и обнаженные торчащие корни деревьев; темное каменистое пространство под этим неровным свесом — единственное место, где я не вижу снега.

Энди кричит на бегу, полы пальто развеваются у него за спиной, руки в варежках раскинуты в стороны, голова откинута назад, уши его зимней шапки хлопают и взлетают, как крылья. Он уже пробежал половину пути, и настроение у меня внезапно меняется: я уже не испуган и не раздосадован — теперь мне весело, я опьянен, радость переполняет меня. Нам было сказано не делать этого, не ходить сюда, нам было сказано кататься на санках, играть в снежки, лепить снеговиков — все, что угодно, но только и близко не подходить к озеру и реке: там можно провалиться под лед; и все же Энди, после того как мы покатались немного на склоне у фермы, направился сюда, невзирая на мои протесты, пошел сюда через рощицу, а когда мы уже оказались на берегу, я сказал, ну ладно, но теперь только смотреть — дальше ни-ни, но тут Энди с воплем спрыгнул по усеянному камнями белому склону к реке и припустил по чистому снегу к противоположному берегу. Сначала я разозлился, испугался за него, но потом меня внезапно обуяла радость, я смотрел, как он несется по холодному ровному пространству вставшей реки — свободный, распалившийся, веселый в этой однообразной замороженной тишине.

Я думаю, он таки добежал, пересек реку и теперь в безопасности, я уже ощущаю, как во мне начинает подниматься пьянящая радость от этого искупительного свершения, но тут раздается треск, и он падает; я думаю, что он поскользнулся и упал, но нет, он не лежит животом на снегу, он провалился по пояс, он борется, пытается выбраться наверх, а белизна вокруг него начинает темнеть, и я никак не могу поверить, что это все на самом деле, не могу поверить, что Энди не выбраться оттуда; я ору от страха, зову его во весь голос, кричу ему.

Он молотит руками, его разворачивает, он погружается все глубже; он пытается найти опору и выбраться на поверхность, но кромка льда обламывается, осколки взлетают в воздух, а следом со странным звуком устремляются вверх фонтанчики воды. Теперь он зовет меня, но я почти не слышу его из-за собственных истошных воплей — я ору так громко, что в штанах у меня становится мокро от напряга. Он тянет ко мне руку, зовет меня, но меня сковал ужас, я исхожу воплем, я не знаю, что делать, хотя он и кричит мне: помоги, подойди ко мне, дай мне ветку, но меня прошибает холодный пот при одной только мысли о том, что нужно ступить на белую предательскую поверхность, а где ветку взять — я и представить себе не могу: с одной стороны высокие деревья над невидимым внизу ущельем, еще деревья есть у берега озера в направлении к лодочному сараю, но никаких веток на них нет, повсюду только снег, и тут Энди перестает молотить руками и исчезает под белизной.

Я стою неподвижно, замерев, онемев. Я жду — вот он сейчас покажется наверху, но его нет. Я делаю шаг назад, потом поворачиваюсь и бегу. Я бегу к дому, а липкая влага между моих ног из теплой превращается в холодную.

Вдруг меня хватают чьи-то руки — это родители Энди, они гуляют с собаками около декоративных прудов, но прежде чем мне удается сказать им что-нибудь, проходит целая вечность, потому что голос не слушается меня; я вижу страх в их глазах, они спрашивают: «Где Эндрю? Где Эндрю?» — наконец мне удается сказать, миссис Гулд издает душераздирающий вопль, а мистер Гулд велит ей прислать людей из дома и вызвать «скорую», а сам бежит по тропинке к реке — за ним четыре возбужденно лающих золотых Лабрадора.