Иэн Бэнкс – Черта прикрытия (страница 152)
С другой стороны, все ведь могло быть хуже. Но, признай они,
Кончилось дело тем, что Беттлскруа-Бисспе-Блиспина III возвели в ранг Великого Адмирала-Первого Законотворца Объединенных Флотов и наградили несколькими ужасно впечатляющими орденами и медалями. Ему также поручили ответственное направление работы: искать новых путей снова склонить Культуру на сторону ГФКФ, переубедить ее и, в конечном счете, успешно имитировать.
Чейелезе Хифорнсдоухтир, спасенная из руин Преисподних, что располагались под лесопосадками поместья Эсперсиум на Сичульте, и наконец-то избавленная от мук после многих субъективных десятилетий и лучшей части двух жизней в Аду, была помещена во Временную Реабилитационную Послежизнь в субстрате на ее родной планете Павуль. Она еще дважды встретила Прина: в первый раз, когда он пришел повидать ее, пока она поправлялась, и во второй раз — много позднее. Она поняла, что не хочет возвращаться в Реальность. Она утвердилась в Виртуальности, стала ее неотъемлемой частью, какой бы смысл в это ни вкладывать, и возврата назад не было. Другая Чей уже жила в базовой Реальности, и эта женщина никогда не испытывала ничего, что случилось с нею самой; во многих отношениях именно это существо заслуживало называться настоящей Чей. Она же стала кем-то совсем другим. Конечно, у нее оставались какие-то чувства к Прину, и она его тепло встретила, но желания разделить с ним жизнь у нее не возникло. Прин и Представительница Филхэйн постепенно построили счастливые, прочные отношения. Прин был этому рад, и Чей тоже.
К тому времени она уже нашла себе новую работу. Она осталась ангелом смерти и освобождения в Виртуальной Реальности, принося кончину тем, кто прожил долгие века в счастливых Послежизнях, наиболее подходивших им по духу, но в конце концов, устав за много жизней после биологической смерти даже от этих замечательных окружений, либо согласился раствориться в коллективном сознании, залегавшем ниже свода Небес[46], либо просто возжелал перестать быть.
Тогда-то она и повстречала Прина во второй раз, и было это много субъективных веков спустя.
Они с трудом узнали друг друга.
Неожиданно быстро, принимая во внимание невероятное разнообразие и гибкость людей, существ и морально-этических систем, во всем этом замешанных, культура Адов — и без того понесшая невосстановимый урон после событий на Сичульте и признаний таких, как Прин, — подверглась чему-то вроде анафемы почти во всей цивилизованной Галактике, и хватило, вероятно, одного-единственного взятого в среднем биологического поколения, чтобы ее отсутствие стало само собой разумеющимся признаком цивилизованной расы.
Культура осталась этим чрезвычайно довольна.
Ледедже Юбрек, или Квайн-Сичультса Ледедже Самваф Юбрек д’Эсперсиум, как ее стали называть после официального принятия Полного Имени и тем самым — гражданства Культуры, сперва поселилась на всесистемнике
Она больше никогда не возвращалась на Сичульт и не встречалась с Джаскеном, хотя он и пытался с ней увидеться.
У нее было пятеро детей от такого же числа отцов и в общей сложности больше трехсот прапраправнуков.
По меркам Культуры это считалось крайне предосудительным, чтоб не сказать — позорным.
ЭПИЛОГ
Ватуэйль снова воплотился в физическом теле и вернул себе имя, о котором любил думать как о своем подлинном, хотя оно им и не было.
Он потягивал аперитив на террасе ресторана, смотрел, как солнечный диск опускается в темное озеро, и прислушивался к писку и стрекоту насекомых в ближних зарослях и кустарниках.
Он сверился с хронометром. Она, как всегда, опаздывала. Да чего еще ждать от поэтов?
Какой долгой и ужасной была эта война — и, как он внезапно понял, совершенно напрасной. Конечно же, он и вправду был предателем. Его завербовали и внедрили в ряды Альтруистов те, кому хотелось, чтоб Ад продолжался вовеки. Тогда он поддерживал именно эту сторону — отчасти из духа чистого противоречия, отчасти из отчаяния, а оно его так часто обуревало за всю эту долгую, очень, очень долгую жизнь. Вся эта прискорбная, бессмысленная, самоубийственная глупость, присущая столь многим разумным видам жизни, в том числе и той ее метаформе, что звалась панчеловечеством — к ней он имел сомнительную честь принадлежать от рождения.
Но впоследствии, по мере того, как время проносилось над ним, а он все сражался и сражался, бился снова и снова, его мнение на сей счет постепенно переменилось. И еще раз жестокость и потребность над кем-то господствовать, кого-то подавлять — показались ему детскими чувствами. Он пришел к такому выводу намного раньше, однако время от времени почему-то отступал от него.
Итак, он расстроил все планы, выдал все тайны, раскрыл всех, о ком стоило упоминать, и остался весьма доволен, наблюдая, как многие из тех, на чьей стороне ему вроде как было предписано сражаться, расточились и исчезли с лица земли. Пусть отправляются в свой Ад.
Непременно найдутся люди, которые ему никогда не простят такой измены, ну да это неизбежно. Они, разумеется, должны были догадаться обо всем раньше, но людям это несвойственно.
Вот одна черта, которая у всех предателей общая: это люди, которые хотя бы однажды переменили свою точку зрения.
Он вывел для себя простое правило на будущее: ни за что больше не лезть на высокие посты. Он наконец уверился, что выучил все положенные уроки. Если быть точным, ему их преподали столько раз, что это уже отдавало откровенным мазохизмом.
Солнце, клонившееся к горизонту, сделалось немного ярче, преодолев длинную прерывистую линию облаков, и теперь посылало сквозь чистый прозрачный воздух последние отблески своего меркнущего великолепия. На желтоватом небосклоне светило казалось оранжево-красным.
Он смотрел, как звездный диск закатывается за темные далекие холмы. Чуть ближе, окруженное все еще слабо шелестевшими деревьями, озеро сделалось темным, как чернила.
Он потягивал вино в постепенно сгущавшихся сумерках.
С первым же проблеском рассвета и почти до самого конца дня солнце сияет слишком ярко, чтобы на него можно было смотреть; приходится глядеть искоса. И лишь в такие часы, когда свет его скрадывает толщина атмосферного покрова, отягченная всем грузом поднявшейся за день пыли, когда оно уже готовится исчезнуть из виду, только и удается посмотреть на него своими глазами, исследовать и воздать должное.
Он переживал эти ощущения на сотнях планет, но по-настоящему осознал их только сейчас. Он задумался, стоит ли приравнять их к проблескам поэтического вдохновения. Наверное, все-таки нет. А если и так, в этом нет ничего особенно примечательного. С неисчислимым множеством поэтов такое уже случалось.
Но он все же расскажет ей об этом, когда она наконец появится. Она насмешливо фыркнет в ответ... или нет, все зависит от ее настроения. Столь же вероятно, что на лице ее возникнет очень странное выражение, сродни кривой усмешке, означающее, что он зашел на ее частную территорию. А было это бестактно или на редкость уместно... кто его знает.
Когда она смотрела на него так, под глазами у нее появлялись тонкие, едва заметные иронические морщинки.
Если ему повезет увидеть их снова — значит, все это было не зря.
Он услышал шаги. Метрдотель прошел через террасу, остановился рядом с ним, отвесил церемонный поклон и хлопнул в ладоши.
— Ваш заказ готов, господин Закалве.
ПРИЛОЖЕНИЯ
Культура