Иден Хол – Развод. Гори все огнем (страница 2)

Домик за забором небольшой, но добротный, из серых пеноблоков, одноэтажный. Поднимаемся на крыльцо, и нам навстречу распахивается входная дверь. За ней в ярком свете прихожей стоит растрепанная женщина в халате.

– Кость? Боже… что случилось?

– Пожар, наш дом сгорел, – он толком ничего не объясняет, а напролом входит в дом, не спрашивая разрешения, тащит меня за собой, крепко держа за руку.

– Как сгорел? – накрывает ладонями рот, – прямо сейчас?

– Ань, мороз на улице, дай нам согреться, – захлопывает за нами дверь, скидывает свою «фольгу», – иди налей горячую ванну, Танька совсем раздетая, надо согреть. И полотенца давай.

От него летят команды, он скидывает отсыревшие грязные носки и трет свои замерзшие ноги. А я растерянно хлопаю глазами в чужом доме и не могу понять, откуда знаю хозяйку. Шок у меня что ли. Костя разговаривает с ней так просто, будто…

– Это Аня Жукова, – муж чувствует мое недоумение, – мой бухгалтер. Забыла что ли?

– Да? Ой… – мне неловко. Жукову я знаю давно, она столько лет работает на моего мужа, что уже давно свой в доску человек, хоть и видимся нечасто. Муж не любит, когда я лезу в дела его магазина, я там бываю очень редко, потому и не узнала Анну в таком домашнем виде.

– Я просто… – она приглаживает растрепанные волосы, запахивает халат, – не накрашенная. Спала. Поэтому… не узнали меня, Татьяна… Викторовна, – повторяет он вслух мои мысли и кидает странные взгляды на Костю.

Тот уходит на кухню, точно зная, куда идти. Слышу, как щелкает чайник.

– Аня! Ванну давай! – кричит раздраженным голосом.

– Простите, мне так неудобно, уже ночь, – меня накрывает какой-то тупостью, будто мы ворвались среди ночи чаю попить, а не пытаемся от окоченения на улице в мороз спастись. Это все шок, не иначе.

– Да что ты… вы, – отмахивается, глаза бегают, – проходите, – указывает на кухню,– я сейчас.

Я стаскиваю кроссовки с ног, наступая мыском на пятку. Пол для моих отмороженных босых конечностей невыносимо теплый. Пальцы все еще болят, оттаивая.

Я прохожу в кухню к мужу, и он почти сразу ловит меня за плечи, усаживает на стул с высокой спинкой у обеденного стола. Еще немного и я упала бы, если бы Костя не сделал этого. Меня снова начинает трясти, холод и адреналин, схлынув, оставляют слабость и опустошение.

Слышу, как где-то в ванной шумит вода, падают какие-то пластиковые бутылочки, хозяйка тоже не в меньшем шоке, чем мы. Но надо быть ей благодарной за то, что приютила нас в такой ситуации. Я и не знала, что она живет так близко. Или знала, но забыла. Мысли путаются от пережитого.

– Вот, – Костя ставит передо мной на стол чашку с парящим горячим чаем, – пей, пока не заболела. Сейчас тебя отогреем.

– Кость… – у меня руки трясутся, я даже чашку не могу взять, на глаза снова наворачиваются слезы. – Как мы теперь? Он же… совсем сгорел, – губы дрожат. Мой мир разрушился у меня на глазах, только Костя и остался, как последняя опора.

Присаживается передо мной на корточки, такой же бледный и с красными от дыма глазами, смотрит снизу вверх и гладит ладонями мои бедра, чтобы отогреть.

– Все будет хорошо, мы живы, – кивает, будто и себя убедить хочет, – главное, что выбрались и мы вместе. Да? Главное, что мы вместе! – уже воодушевленней.

Вижу краем глаза какое-то движение в дверях кухни, рефлекторно поворачиваюсь туда. В проходе стоит карапуз лет трех в цветастой пижамке и сонно трет глаза от яркого света. Мы разбудили малыша.

Вдруг распахивает глаза шире, смотрит на меня, потом на Костю, чуть улыбается.

– Папа! – и бежит к нему.

Глава 2

– Да блин, – Костя подхватывает малыша подмышки и мгновенно вылетает из кухни. – Аня! – раздается строгое из коридора.

А я сижу и шокировано хлопаю глазами. Он что… сказал?

Папа?!

Муж снова передо мной, наклоняется, берет за руки и поднимает со стула.

– Ледяная какая, идем, согреем тебя.

– Кость?.. – мой вопрос застревает на губах, будто примерз.

– Это Ваня, Анин сын, – объясняет торопливо, – показалось ему спросонья! Привиделось мелкому!

Я слышу, как где-то в других комнатах этот мелкий капризничает, ноет тонким голоском: «пап, папа».

Костя нервно облизывает губы, ноздри раздуваются, будто он зол. Хотя голос совсем иной. Заботливый.

– Идем, ванна наливается, – тянет меня за руку в коридор, потом за приоткрытую слегка дверь. Это оказывается ванная комната, маленькая, но уютная, светлая, раковина с зеркалом и ванна, что наполняется голубоватой водой.

Внутри так тепло и влажно, Костя закрывает дверь и обнимает меня за плечи, вжимает лицом в свою грудь и начинает гладить по затылку. Футболка на нем пахнет дымом. Мы оба пахнем.

Прячу лицо, чувствуя, как слезы снова накатывают удушливой волной, обнимаю его за пояс и пытаюсь глубоко дышать, а не рыдать в голос. Любые мысли о том, что осталось в нашем доме, я гашу на подходе в сознание, потому что если начать все это вспоминать и перечислять, то остановиться будет уже невозможно.

Вся наша жизнь…

– Тшш, все будет хорошо, – укачивает меня в объятьях, а голос у самого дрожит.

Мысли о ребенке и этом коротком слове вылетают у меня из головы. Там нет сейчас места для чего-либо кроме катастрофы с нами случившейся.

– Так, все, все, – отстраняется, смотрит на меня красными глазами, – раздевайся и полезай греться, я принесу твой чай. – Решает помочь и вдруг застывает, так же как и я, недоуменно глядя на свитер. – Это чей?

И я смотрю на свитер.

– Я не знаю… – шепчу хриплым голосом.

Костя проводит руками по мягкой вязанной ткани на моих плечах, будто что-то пытается вспомнить. А я почему-то вспоминаю кожаную куртку, что была надета на муже. Я такой раньше не видела.

– А куртка у тебя откуда?

– Куртка? – задумчиво поворачивается в сторону двери, хмурится, – мужик тот дал.

– Мужик?

– Который… – снова смотрит на меня, – вытащил нас из дома. Окно разбил, помнишь?

Я раскрываю шире глаза… не помню!

Помню, как просыпаюсь в кровати от жара и того, что горло дерет от кашля. Открываю глаза и вижу, что по потолочным панелям ползет оранжевое голодное пламя. Гул и звон в ушах.

А потом все как в тумане, будто кусок моей жизни вырезали при монтаже. Голова кружится, покачиваюсь.

– Так, это все потом, снимай его, – отмирает Костя и стягивает с меня свитер через голову. Кидает на тумбу, помогает снять все остальное, трогает воду пальцами. – Давай, – придерживает под локоть, помогает забраться внутрь и прилечь. Спине холодно от стенки ванной, ногам больно от горячей воды.

– Ай, – морщусь я, но ложусь.

– Вот, так будет лучше, – Костя удовлетворенно кивает, потом начинает по-хозяйски рыться в зеркальном шкафчике, достает оттуда какие-то бутылочки и выдавливает густой желтый гель в воду под струю из крана. Оттуда сразу расползается пена. – Это успокаивает. Вроде. Сейчас.

Уходит, оставив меня одну. Я сползаю по ванне и закрываю глаза, она еще не наполнилась, и плечи мерзнут от контраста. Опять начинает трясти нездоровым нервным ознобом. Пена пахнет ромашкой и чем-то еще сладким, детским.

Я открываю глаза и зачем-то снова думаю о ребенке. Папа.

Горло сводит, не могу ни вздохнуть, ни сглотнуть.

Если бы у нас были дети и они спали в другой комнате, мы могли бы не успеть их спасти. Наша спальня на первом этаже в углу дома, туда огонь добрался последним, это спасло нас. И тот, кто разбил окно, кажется, тоже.

А дети…

Закрываю лицо руками и пытаюсь не зарыдать.

Что рыдаешь, дура? То, что вы с мужем так и не смогли родить, сейчас оказалось благом, иначе все было бы еще страшней.

И господи! Какая же это невыносимая боль, находить плюсы в собственном бессилии завести детей. Семь лет мы с Костей женаты, а так ничего и не получилось.

За дверью вновь капризничает проснувшийся ребенок, я слышу приглушенные голоса мужа и Ани, они явно проходят с малышом на кухню, будто пытаются его успокоить.

Я умываюсь горячей водой из ванны, смывая ладонями с лица соленые слезы и копоть, въевшийся запах дыма. Не думать о детях. Не думать о том, что могло случиться с ними. Не случилось! Их нет! Это счастье!

Хватит истерить…

Прохладный порыв воздуха касается моей кожи, и я резко убираю руки от лица, чтобы Костя не видел, как снова плачу. Но меня ждет очередной сюрприз. В открытой двери ванной комнаты стоит еще один ребенок. Уже больше, лет пяти, но тоже мальчик и я, резко вдохнув, прикрываю грудь.