Идалия Вагнер – Миша и Лиза за тридевять земель (страница 8)
Мысль была неожиданной, Миша даже подскочил на топчане от собственного умозаключения и скривился от боли. Значит, надо сидеть смирно, никуда не сбегать и постепенно выяснять, где поблизости недавно появилась черненькая Лиз?
Но это было как-то… не по-мужски. И это тяготило.
Глава 5. Болезнь
Миша еще посидел, прислушиваясь к появившимся многочисленным голосам на улице. Возможно, вернулись рабы с работы. Разговоры были разные: кто-то рассказывал, как поранил ногу и получил за это еще и кнутом от Арчи, кто-то выговаривал Ани за невыполненный дневной урок, а она плакала, что большой живот мешает ей наклоняться. Стали слышны детские голоса.
Поодаль женщины запели грустную песню. Девушка Мэг рассказывала, что привезли нового раба, и он будет жить в хижине Тобиаса. Обычная жизнь небольшого сообщества.
Прислушиваясь к этим звукам, Миша чуть расслабился и уснул. Его не разбудило даже то, что по сложившейся традиции после окончания рабочего дня негры собирались у костра и что-то пели или рассказывали друг другу.
Даже во сне ему было неспокойно. Сразу в голове возникли картинки, которые могли быть только воспоминаниями маленького хозяина тела, настолько физически осязаемыми они казались. И они как ничто больше отвечали нынешнему состоянию Михаила. Кажется, это было напоминание о болезни, когда-то пережитой мальчиком.
Вспомнились, как ни с того ни с сего начинало бросать то в пот, то страшный холод. Чуть позже появлялись на теле пятна, которые увеличивались, раздувались и мучительно болели. Миша чувствовал, как огромные пятна на его маленьком теле лопались, из них вытекала жидкость, которая моментально превращалась в гадкий гной, привлекавший жирных мух. Отогнать их не получалось, потому что вонючая субстанция чем-то очень сильно привлекала насекомых.
С трудом отогнав тяжелые видения, Миша немного поворочался в поисках позы, в которой меньше всего было больно, и снова уснул. Продолжали доминировать сны хозяина тела, и Мише пришлось смотреть, как мальчишки вырезали копья и стрелы для использования только во время боя. Для охоты они не годились. Этими стрелами они стреляли по целям, соревнуясь в меткости выстрела. Потом под руководством высокого старика мальчики учились собирать листья, из которых варили яд для смазывания наконечников стрел и копий.
Потом группа мальчиков под руководством того же поджарого деда бежала по лесу. Возможно, бег был на выносливость, потому что даже во сне Миша чувствовал, как сжимается сердце, колотится в боку и кажется, что сил больше нет. Придавала силы только мысль о том, что ты не можешь сдаться, ведь рядом твои друзья, и всем сложно, но все бегут.
Глубокой ночью у Миши поднялась температура, он метался на своем тюфячке в страшном ознобе, но ему нечем было даже укрыться. А во сне он снова видел темный, тесный, смрадный трюм корабля, сотни своих земляков, чувствовал на своих плечах безжалостные удары кнутов и звал маму. Маленький африканский мужчина звал на помощь свою маму, думая спрятаться в ее любящих объятьях.
Он проснулся как от толчка, когда совсем рядом запел петух, с трудом поднялся на тюфяке и долго рассматривал пятна свежей крови на нем. Потом посидел, обхватив себя за плечи и стараясь согреться. Лежавшие в жаровне недогоревшие сухие сучья ему нечем было поджечь. Разжигать костер примитивными средствами его в Африке научили, но сейчас он не увидел ничего, что могло бы помочь.
Не успел он дотащиться до туалета, как раздался звон колокола. Соломон говорил, что это сигнал к побудке. Когда он вернулся в свою хижину, маленький поселок черных рабов уже просыпался.
Миша побыстрее спрятался внутри своего жилища, чтобы ни с кем не разговаривать. Голова и все тело болели. Не было сил даже мысленно ругаться на странную историю своих перемещений. Просто хотелось домой и на больничный. Хотелось покапризничать, требуя к себе внимания. Хотелось маминого брусничного морса. Хотелось, чтобы вся семья сидела рядом и говорила, что все хорошо и он скоро будет здоров.
***
Пришел Соломон, он повздыхал, глядя на осунувшегося Мишу, осмотрел его кровоточащие раны на опухших ногах и спине и сказал:
– Бывает, парень. У меня, помню, тоже долго заживало. Я ведь сюда попал почти в твоем возрасте, может, чуть старше. Все помню, все.
Могу принести с конюшни травки, чем лошадок лечу, когда они ноги натирают, но это наверно не очень поможет. Слышал, ты хозяину очень задорого достался. Меня поколотят, если неправильно что-то сделаю. Лучше схожу на кухню к Салли, возьму у нее тряпок на перевязки, да и расскажу о тебе. У Салли есть снадобья белых людей, да она и наши средства парит для лечения. У нее много разного. Она наверно не увидела вчера твои раны, так-то прибежала бы лечить. Она хорошая женщина, добрая.
Ты посиди пока здесь, я кашу тебе твою принесу. Ко второму колоколу надо обязательно идти к мистеру Рик, а то он будет кричать. Еще хуже, если Арчи рассердится, он быстро кнут пускает в дело.
Миша с трудом пробормотал:
– Дядя Соломон, я смогу идти. Правда, ботинки будут рану натирать. Может, лучше босиком идти?
Он не мог сказать иначе, потому что мальчишеское тело диктовало: нельзя быть слабым, нужно игнорировать боль. Настоящий африканский воин не обращает внимания на такие мелочи. Опять нахлынули незнакомые Мише картинки, но они были такие четкие, что даже в лихорадочном состоянии он понимал: такое уже было у этого тела, когда в долгой дороге болело и ныло все тело. Но пожаловаться на боль мужчине, который шел рядом, было невозможно. Мальчик понимал, что нельзя показывать слабость, над которой будут смеяться все сверстники. Африканские мужчины не просят пощады и не обращают внимания на такие мелочи, как стертые ноги и капли крови, падающие в пыль.
Сознание Миши как бы раздвоилось. Он чувствовал, как идет, прихрамывая, по дороге под жарким солнцем, и одновременно слышал слова Соломона:
– Нет-нет, парень. Сиди, как бы горячка не прихватила тебя. Совсем ты мне не нравишься. Промыть раны надо, да перевязать. Ишь, покраснела да распухли ноги. Ты еще свою спину не видишь!
Миша, измученный лихорадочным состоянием и болью, краем сознания человека двадцать первого века, сам себе поставил задачу взять верх над памятью тела. Тяжелые воспоминания мальчика мешали, усугубляли реальность.
Соломон вернулся с миской еды и тряпками для перевязки. Вместе с ним пришел хмурый Арчи. Он молча взглянул на Мишу и вышел. Через несколько минут прибежала Салли.
– Ох, миленький! Да он весь горит, у него жар! Как же так, неужели Рикки сказал кандалы не снимать? Соломон, его же Миш зову? Ну вот, Миш, сейчас тетушка Салли все сделает как надо. Ай-яй! Так и без ног можно остаться. Соломон, это ему не переводи, чтобы не испугался мальчонка.
У Миши замерло сердце внутри. После предыдущего перемещения у него все полученные в Африке раны остались на теле! Если сейчас что-то будет нехорошее с ногами, то это катастрофа!
Он покорно выпил все, что дала ему Салли, перенес болезненное промывание, жгучее ощущение от нанесенной мази и незаметно то ли уснул, то ли потерял сознание.
Очнулся Миша от того, что Арчи снимал с него кандалы, а Салли ругала стоявшего рядом мистера Рика:
– Рикки, он же ребенок, а кандалы как на взрослого. Ты разве не видел, что у него там раны? Ты купил парня за огромные деньжищи, чтобы сразу убить или ноги отрезать? Дай ему несколько дней, чтобы подлечился. Ему нельзя пока вставать, пусть лежит. Потом я его возьму на кухню, там будет помогать. Когда увижу, что у него все в порядке, тогда скажу тебе. Там твоя власть будет, а пока он мой подопечный. Все, не трогай его.
Было слышно, как мистер Рик недовольно сопел, но возражать грозной кухарке не стал. Почти сразу он ушел вместе с Арчи, буркнув уже в дверях:
– Ладно, только лечи быстро. И зачем я его купил только на свою голову! Хотел этого богатея Дэвиса и его доченьку-грымзу обскакать, уж больно Дороти на парня нацелилась.
Когда они ушли, Салли оглядела скудное убранство хижины и сокрушенно покачала головой. Потом погладила Мишу по голове и жалостливо проговорила:
– Ты вот не понимаешь, что я говорю на нашем языке, а мне африканские наречия совсем незнакомы. Мои родители уже здесь родились, и меня учили только английской речи. Эх, бедняга, от мамми и паппи оторвали, до полусмерти избили. Нет у тебя детства, бэби. Ну тебе здесь тетушка Салли поможет. Ты ничего не бойся, все образуется.
Ты лежи пока, мне обед надо готовить, потом Мэг пошлю посмотреть, как у тебя дела. Надо тебе хоть одеялко какое-то прислать, да лампу, чтобы в темноте не сидел. Миссис Оливия узнает про тебя, так сама прибежит. Она всех жалеет. Спи, бэби.
Салли сложила ладошки, сделала вид, что ложится на них, и закрыла глаза.
– Спи, бэби.
Мише с трудом удалось удержать непрошенную слезу. Видимо черное тело маленького африканца, которое он занял, не могло не откликнуться на первые ласку и доброе отношение в этой страшной чужой стране, в которую его насильно привезли. Никак нельзя было показывать, что он многое из ее речи понял, поэтому Миша крепился изо всех сил.
Надо было показать первому обладателю этого тела, кто сейчас здесь хозяин.
***
Почти два дня Мише было очень нехорошо. Если бы не Салли, он вряд ли бы выкарабкался. Она прибегала к нему каждую свободную минуту, меняла перевязки, поила настоями, кормила. Ее стараниями в хижине появились необходимые предметы, в том числе одеяло.