Ида Мартин – Твой последний шазам (страница 11)

Мы дружно размахнулись и закинули мешки в мусорные контейнеры. Послышались звон бутылок и глухой скрежет.

Дятел по-детски рассмеялся и заметно повеселел.

К нашему возвращению бабушка успела приготовить ужин. Но только мы уселись за стол, как позвонил Трифонов, и я вышел в коридор.

– Короче, капец, – сразу начал он. – Криворотов никуда не едет.

– Как не едет? Почему?

– По кочану!

– Вы поругались?

– Поругались? Да я бы его урыл. Обещает сам туда потом подъехать, но верится слабо.

– А мы?

– Мы – едем. Только если не успеем все сделать, нам не заплатят.

Я тотчас вспомнил мамины слова насчет дешевой рабочей силы.

– Слушай, Тиф, а что, если нам Соломина с собой взять? Он весь вечер просится с нами.

– Соломина? – Трифонов фыркнул. – Он же и кирпич не поднимет.

– Хоть какая-то помощь.

– Ладно, давай Соломина.

– Ну тогда отлично. А что с Тоней? Получилось с ее мамой поговорить?

– Про это лучше не напоминай, – неожиданно зло прошипел он. – Кругом идиоты одни. Она, ты, Криворотов, ну и я тоже – придурок.

Глава 5

Тоня

Я не знала, как все должно быть на самом деле и как это происходит у других, но, судя по всякой восторженной мути, поднимаемой вокруг этой темы, подозревала, что совсем не так.

Мы никогда не были по-настоящему расслаблены и свободны.

Ни сидя полночи возле моего подъезда и пытаясь надышаться необъяснимым, будоражащим до озноба волнением.

Ни в торговом центре, где умирали со смеху, мерея вещи, которые никто из нас не носит.

Ни после аттракционов в Парке Горького, когда, снизойдя до Колеса обозрения, я уже не в силах была остановиться и мы перекатались на всем подряд.

И уж точно не было никакой свободы ни в наших поцелуях, ни в закрытых глазах, ни в прикосновениях или нервном переплетении пальцев.

Однажды я наткнулась в Интернете на картинку, где собаки, сидя перед захлопнувшейся за хозяином дверью, горестно воют: «Он больше никогда не вернется», – и показала ее Амелину.

– Это ты, когда спрашиваешь, напишу ли я тебе завтра.

– Точно, – засмеялся он. – Я же не знаю, когда ты перестанешь мне писать.

Прощаясь и расходясь в разные стороны, мы всегда оглядывались одновременно. Из-за чего он возвращался, и мы снова прощались.

Мы могли долго стоять, обнявшись, и не разговаривать. Просто слушать музыку и быть вместе. Раз, пережидая дождь, проторчали на автобусной остановке полтора часа, не произнеся ни слова и не заметив, что он закончился.

Все вроде бы было хорошо, однако во всех этих, так оглушительно обрушившихся на наши головы чувствах постоянно присутствовало нечто тревожное и беспокойное. Словно мы находимся в комнате свиданий по разные стороны решетки и где-то за спиной громко тикают невидимые часы, со злобной методичностью отмеряя отпущенное нам время.

Никиту я ждала к восьми и потихоньку собирала рюкзак, решив, что даже если с родителями договориться не получится, то все равно уеду. Папа вечно шутил, что упрямство – мое второе имя, но я предпочитала называть его настойчивостью.

На роль своего фиктивного сопровождающего я выбрала Никиту, потому что он казался мне спокойным и самым что ни на есть «приличным парнем». Симпатичный, темно-русый, аккуратно стриженный, с ясным, понимающим взглядом и скромной улыбкой. Шмотки на нем были модные, но без выпендрежа, а разговаривал он охотно и, вместе с тем, сдержанно. Обычный ровный парень, без отпечатка излишней правильности или самодовольства, таких все любят и принимают за «своего».

В его глазах читались разум и рассудительность, да и сложен он был вполне неплохо, что для моей мамы, отдающей предпочтение физически крепким ребятам, являлось несомненным плюсом.

Я отправила ему сообщение днем, часа в три, спросила, не передумал ли. Он заверил, что все в силе, и перед тем, как поедет ко мне, заранее позвонит.

Но заранее никто не позвонил и не написал. Просто в двадцать пятнадцать по квартире прокатился резкий, требовательный звонок, как всегда звонят чужие, и я со всех ног побежала открывать.

Мама, совсем недавно вернувшаяся с работы, в растерянности вышла в коридор:

– Кто бы это мог быть?

Не раздумывая, я распахнула дверь и застыла в немом изумлении.

На пороге стоял незнакомый парень в яркой голубой тенниске и с длинным шрамом поперек левой щеки.

– Приветик, – сказал он, широко улыбаясь. – Помнишь меня?

– Кто там? – мама тут же нарисовалась за спиной. – Тоня, это к тебе?

Но я и сама не знала. Парень нашелся раньше.

– Добрый вечер, – не переставая улыбаться, вежливо поздоровался он. – Тоня просила подойти сегодня к восьми.

– Да, мам, – я все еще пребывала в легком недоумении, лицо его казалось смутно знакомым. – Это… Это…

– Алексей, – тут же представился он, вынимая руки из карманов узких, укороченных по щиколотку светло-голубых джинсов.

– Очень приятно, – откликнулась мама и, мгновенно отсканировав его с ног до головы, ушла к себе в комнату.

– Короче, Никитос не смог, у него там какие-то траблы. Так что я за него. Что нужно сказать твоей маме? – спешно заговорил парень полушепотом.

– Для начала нужна достоверная версия, откуда я тебя знаю. – Я изучающе его оглядела. Лицо смазливое, фигура спортивная, взгляд нахальный.

– Ты что, меня не помнишь? – с наигранной обидой он поджал губы. – Я, например, тебя хорошо запомнил. Правда, по волосам в основном. Сейчас все в синий красятся, а у тебя красные. Прям, огонь.

– На загадки времени нет. Мы встречались?

– Не, ну если бы мы встречались, ты бы уж точно меня не забыла, – понизив голос, многозначительно произнес он и сразу рассмеялся: – В больнице тебя видел, когда ты к своему суициднику ходила. Я же Леха, друг Тифона. Странно, что ты меня не запомнила.

Когда я ездила к Амелину в больницу, я вообще мало кого запомнила. Только Никиту, потому что как-то раз мы оба приехали туда раньше времени и проторчали в больничном холле не меньше часа.

– Отлично, – это была замечательная, абсолютно правдивая версия. – Я просто скажу маме, что ты едешь со мной к Амелину, и ты это подтвердишь. Вот и все.

– Окей, – запросто согласился Леха. – А Амелин это кто?

– Тот самый мой друг из больницы.

– А-а-а. Суицидник, так бы сразу и сказала.

– Вообще-то его зовут Костя.

– Мне, если честно, вообще пофиг, хоть Игнат.

– Какой еще Игнат?

– Откуда мне знать? Говорю же, без разницы.

– Ты готов?

– Я как пионер – всегда готов, – Леха расправил плечи, растянул свою белозубую улыбочку еще шире и прямо-таки засиял весь, будто первоклашка на школьном утреннике.

– Ма-а-а-м, – позвала я. – Подойди. Дело важное.

Мама, успев переодеться в светло-серый домашний костюм, появилась через минуту.

– Я слушаю.