Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 85)

Я испытал восторг и тут же облегчение, будто с плеч свалились сто лишних гор. Отпустило – и мне тут же захотелось снова. Весь день я был как на иголках: ждал повтора новостей.

Я записал выпуск на видеомагнитофон, пересматривал его и не мог остановиться.

Потом мне стало мало.

Кто-то из бывших отцовских сослуживцев притащил нам старенький компьютер и подключил Интернет – чтобы папе было не так тоскливо умирать, – и я среди завалов бесполезного хлама отыскал ролик с жуткими футбольными травмами и смертями на поле. Я вооружился блокнотом – как советовал когда-то Дрыня – и стал все изучать.

Однажды отец раскрутил наш старый телевизор «Рекорд». Я заглянул внутрь и увидел, что из плотного покрова пыли торчат удивительные серебряные цилиндры, таинственные бочечки, лампочки и колбы. Я не мог поверить, что мы видим на экране картинки – футбольный матч или кудрявую женщину с приспущенными на попе трусами, – а получается оно из этих странных штук.

Такие же чувства я испытывал сейчас и к моим линиям – не понимал, но четко знал: если становятся красными, значит, паутина соединила правильных людей и будет чудо.

Я несколько раз играл в футбол во дворе с местными пацанами и робко пытался экспериментировать с линиями. Ничего не получалось, покуда я не решил, что не готов еще кого-то приводить для завершения фигуры и надо замыкать собой. Попробовал – никак. Потом еще – и понял, что сам вдруг замерцал тревожным розовым. Увидел, как краснеют летящие ко мне паутинки, и тут же получил тычок ногой в живот. Я что-то сделал неправильно.

Но с пятой или шестой попытки у меня вдруг вышло стать частью верного построения: нити побежали не ко мне, а от меня, налились бордовым цветом, и тут же кому-то из пацанов заехали локтем в нос. Хруст был такой громкий, а кровь столь невыразимо красной, что у меня закружилась голова. Раньше я был случайным свидетелем подобной красоты, а тут вдруг стал ее участником.

Меня пронзало электричеством – таким же ровно, как и в глубоком детстве, когда я рассматривал в маминых книжках ромбы и треугольники. Таким же, как и тогда, когда я изучал подборки страшных травм.

Только сейчас оно было в сто тысяч раз сильнее – ведь я научился созидать.

2009

Я жил с бабушкой, но даже не замечал ее существования. Мыслями моими безраздельно владел футбол. Я читал книги по тактике, биографии игроков, мемуары и статистические сборники – но нигде не мог найти ничего, что пролило бы свет на мой удивительный дар.

Я догадывался, что, возможно, ключи к тайне следует искать в геометрии, в таинствах аксиом и теорем, биссектрис и прямых углов, – но, увы, с этим ничего поделать не мог. Этот пробел был невосполним, в науках я плавал как топор. От школы тоже не было никакого толку.

Тренер Бухонов после случая с ужасным переломом мелированного пацана запил еще сильнее.

А наш таран Рябых бросил игру.

– Я не знаю, ребят, – рассказывал он нам в обшарпанной раздевалке, нервно двигая туда-сюда скрипучую дверцу шкафа, – это как будто другой кто-то был, меня словно забрало, я как сознание потерял. Пришел в себя – лежу после подката, а этот с белым чубом уже готов.

Рябых больше в секцию не приходил – впрочем, в этом не было ничего удивительного. Многие в тот год заканчивали: нам стукнуло по семнадцать, а кому-то уже и восемнадцать. Всем было ясно, что профессионалов из нас не выйдет, лучшее, что нам светит, – игра за любительские команды на корпоративных турнирах.

Появлялись семьи и тоскливая работа, некоторых забрали в армию, безудержные оптимисты готовились поступать в районный институт физкультуры. Толстяк Скорбач умер, сидя на кассе в «Пятерочке» – остановилось сердце, и он упал лицом на клавиатуру терминала. Ходили слухи, что в гробу он лежал с отпечатками цифр на свисающих щеках.

Те из нашей группы, кто оставался в секции, просто пинали мяч под равнодушным взглядом Бухонова. Иногда он ставил нас против малышни – наказывал играть с испуганными десятилетками пожестче.

– Вломишь одному – он и просечет, что жизнь не сахар, что мы все, мля, по уши в говне плескаемся и лишь изредка выныриваем, чтоб воздухом дохнуть.

Я вспоминал, как прятался дома под столом и нянчил искалеченные в таких же воспитательных играх ноги, и не знал, что думать. Бухонов был маразматиком и алкашом, ничего не смыслил в футболе и не воспитал ни одного стоящего игрока. Но, думал я, так ли он неправ? Ведь нет никакого смысла – он скрыт где-то среди загадочной паутины, там, где рождается электричество, где хруст и наслаждение. Дуболомство любимых батей «настоящих» защитников и ажурные атаки кудесников мяча… Технари-петушки и те, кому прямо на поле зашивают разорванную бровь… Зачем они играют, что делают, каков итог, к чему все должно прийти?

Я вспомнил рассказы Дрыни про Набокова, Кандинского и Бодлера – они тоже видели линии и цвета. Их дурацкие слова, картинки и стихи, выходит, означали что-то большее, чем черточки и кляксы на бумаге. Они поняли секрет своего дара? Может, мне следовало искать ответ у них?

Мазня Кандинского меня смутила, стихи Бодлера были непонятные, а книга Набокова и вовсе вызвала воспоминания о том, какую дрянь наворотил Дрыня, и я с отвращением удалил с компьютера «Лолиту».

Я так ничего и не понял.

2010

А однажды проснулся душной ночью и понял.

Бухонов теперь редко приходил на занятия – взрослые играли сами по себе, а с малышней иногда лениво возился кто-нибудь из старшей группы. Большую часть времени младшие просто бессмысленно лупили по воротам в маленьком – похожем на хоккейную коробку – загончике.

Когда я в первый раз пришел к ним, малые отнеслись к этому с прохладным недоверием – еще бы, я ведь был из тех кабанов, от которых им приходилось огребать. Я привел детвору в зал, рассадил на матах и много часов подряд рассказывал им про пышущую жаром Маракану, про летучего голландца Йохана Кройфа, про войну великих аргентинских тренеров, про невероятные пасы вразрез, про контрпрессинг и про то, что футбольный матч может быть сложнее шахмат.

Это повторялось изо дня в день – и я добился того, что тусклые глаза мальчишек заполыхали знакомым мне огнем.

Бухонову было все равно – когда ему донесли, что один из старших учеников начал заниматься с младшей группой, тот просто пожал плечами и бросил:

– Да и похер, они, мля, все говно.

А потом я начал тренировать ребят – сперва в коробке, затем уже на поле. К удивлению моих подопечных, я не стал учить их ударам и вычурным финтам, только движению. Они выстраивались в асимметричные схемы, синхронно перемещались, рассыпались и снова собирались.

Я следил за соединяющими моих малышей паутинками – добивался того, чтобы получилась сеть, включающая каждого из них. Раньше мне доводилось видеть линии из трех, максимум четырех футболистов, я же учил моих ребят двигаться так, чтобы паутина оплетала всех.

Я никогда не доводил фигуру до красного свечения – лишь только она начинала розоветь, тут же приказывал мелюзге перестроиться. И так до бесконечности, до полного и необратимого автоматизма. Несколько раз я чуть-чуть опаздывал и дело доходило до легких травм, но ничего страшнее разбитых носов и подранных коленок, по счастью, не случалось.

– Че творишь? – спросил у меня однажды пьяный в стельку Бухонов. – Это не футбол, это какие-то, мля, танцы на траве. Ты их там не тискаешь после тренировок, случайно, а?

Мне страшно захотелось врезать кулаком по его одутловатой морде, но я сдержался.

После тренировок мы с ребятами шли в зал, где я рассказывал про великих игроков и тренеров, про футбольное искусство, про молодого новатора Гвардиолу и безумца Марсело Бьелсу, про мечту и про залитый солнцем стадион города Барселона.

Лишь изредка я разрешал ребятам поиграть, побить по мячу, попасовать. Все остальное время мы либо тренировали перемещение по полю, либо я с ними говорил. И к разговорам этим я готовился изо всех сил: читал статьи и книги, выискивал удивительные факты, смотрел записи великих игр – понимал, что без этого моим подопечным наскучат странные упражнения. Я вырабатывал у них особенный рефлекс – за часами тягомотных перемещений по полю следовали часы увлекательных рассказов в уютной семейной атмосфере, которой им наверняка недоставало дома.

Однажды мне приснился отец: иссохший, весь желтый, угловатый. Он посидел в зале, в котором я рассказывал детишкам про футбол, потом злобно на меня зыркнул и процедил: «Пидриола, Хуелса, тьфу, петушары», а после добавил ругательство на каталанском – но я отлично его понял, ибо в свободное время учил испанский язык.

Я проснулся со слезами на глазах и долго потом лежал в постели и рассматривал подтеки на потолке, пытаясь понять, одобрил ли меня отец или проклял.

2011

Как-то я спровоцировал Бухонова на спор – сказал, что после моих упражнений и тактических занятий десятилетки будут так хороши, что буквально разорвут его команду. Он захохотал. Я предложил пари: в последний день весны мы проведем футбольный матч – и если я вдруг проиграю, если мои малые не уничтожат Бухоновских парней, то я отдам ему деньги, которые получу за квартиру.

– Ты дебил? – спросил Бухонов. – Ты ж с ними вообще не тренируешься, мля. Они только в бабочек сраных по полю выстраиваются. Старшаки их в говно перетрут.