Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 72)
Ноги уже подводили ее, но она все ездила и ездила на кладбище, даже когда Оля, наконец, осмелилась отречься от почетной роли оруженосца, съехавшись с Антоном, и пакеты с хлебом, водкой и лопатками приходилось таскать самой. Потом здоровье совсем испортилось, и добираться дальше магазина стало трудно. Сколько лет назад это случилось?
Оля не могла посчитать. Она положила розы на прибранную могилу, протерла мраморные крылья и руки стража и выпрямилась.
Воздух здесь был чистым и влажным и с каждым вдохом словно промывал легкие изнутри.
Странно, что здесь и сейчас, спустя столько лет, стоя в одиночестве под потоком холодного дождя, который вымочил пуховик насквозь, она впервые не ощутила того тяжелого кома вины, стыда и ужаса, что таскала сюда когда-то каждую неделю и что был стократно тяжелее пакетов, которые она волочила.
Она собрала мусор и еще немного постояла в тишине, озираясь. Рядом, на семейном участке, под крестом лежал дядя, мамин двоюродный брат. А следом за ним была еще одна могилка, вся заросшая травой. Ни креста, ни памятника. Оля наклонилась, чтобы заодно поднять выцветшие фантики и пустые, покрытые липкой гнилью жестянки от дешевых свечей.
Грабли с неприятным звуком царапнули по камню. Оля отбросила прелые скомкавшиеся листья – под ними оказался простой квадратик гранита.
По привычке автоматически складывать и вычитать числа, выработавшейся за долгие годы работы в бухгалтерии, Оля подсчитала, что Каширская Елена Михайловна прожила пятьдесят два года. Видно, родственников не осталось. Ушел человек, нет ничего. Странно, что с дядей они были почти ровесниками по году рождения, но об этой Каширской Оля никогда не слышала, хотя фамилия и казалась смутно знакомой. Какая-нибудь бедная родственница, которая не заслуживала хорошего могильного камня?
Оля ощутила непонятный укол досады. Она кое-как расчистила памятную табличку. Был человек, и хотя бы имя осталось. Не полное беспамятство, бездонное небытие: что был, что не был.
Дождь все шел, когда Оля подъехала к школе. Смотрела сквозь усыпанное каплями стекло, как стремительно приближается размытое пятно Сашкиной куртки. Еще минута – и машина наполнилась смесью запахов жвачки и сырости.
– Опять слушаешь свои нудные песни, – мгновенно оценила Сашка играющий джаз, – фу.
– Мне нравится. – Оля крутанула руль, всматриваясь в зеркало. После кладбища на душе было спокойно, препираться с дочерью не хотелось.
Несмотря на заверения компетентной Алины Сергеевны, внутри у Оли дремала тревога и сон ее был чутким. У дочери появилась раздражающая привычка дергать плечом и молчать в ответ на прямой вопрос. Приходилось повторять все дважды, а то и трижды, чтобы удостоиться ответа королевны, что невероятно раздражало.
Иногда ей казалось, что дочь мыслями находится где-то не здесь, что, в общем, было не похоже на Сашку, всегда на все сто включенную в реальность. И об этом стоило подумать, а может быть, поговорить с Алиной, уже настойчивее.
Дочь устроилась за спиной и принялась качать ногой, пиная спинку сиденья.
– Саш, перестань.
– А ты смени пластинку.
– Саша!
Грубость дочери была ничем не оправдана и потому хлестнула наотмашь, Оля ощутила, как вспыхнуло лицо.
Пинок в спинку кресла.
Оля глубоко вздохнула, попыталась поймать лицо Сашки в зеркале, но не смогла, та приникла к окну.
– Я тебя не узнаю.
Молчание.
Оля чуть притормозила и обернулась через плечо, стараясь при этом не выпускать из виду дорогу.
– Что с тобой, дочь?
Сашка повернулась очень медленно, и Оля успела заметить, как неуловимо изменилось ее лицо, через которое, как сквозь стремительно тающий воск, проступили чужие черты. Глядя стеклянными глазами, ясным звонким и совершенно не своим голосом Сашка отчеканила:
– Я не твоя дочь!
Ольгу смело волной удара, шею скрутило болью, перед глазами вспыхнула и погасла ослепительно белая молния.
Сашка нерешительно стояла в темном коридоре. Из-под двери сочился бледный желтый свет, за дверью был папа. В его комнате стояла тишина. Может быть, он работал. Он часто работал ночью, особенно после аварии.
Сашка помнила глухой сильный удар, а потом сразу – небо в окне машины сквозь круглые капли дождя.
– Мама? – позвала она.
Мама не отвечала.
Сашка почувствовала, что ее сейчас вырвет.
В окне показалось незнакомое лицо, и все происходило быстро и сумбурно.
Потом они с папой остались вдвоем, как и мечтала Сашка. И часто!
Только она и папа, который не говорит ежеминутно, что делать, не слушает нудные песни, рассказывает причудливые истории, обращается к ней то «мадмуазель», то «фройляйн», то «инфанта» – странные слова, но они звучали красиво, и Сашка ощущала себя красивой, когда папа так говорил.
После аварии, как только Сашу отпустили из больницы, папа долго сидел у ее кровати, держал за руку, то и дело отправлялся на кухню по поручениям. Она намеренно говорила слабеньким голосом, просила то воды, то какао, то бутерброд с плавленым сыром, то шоколадку, то носки из шкафа и, наконец, смилостивилась, сказала, что желает поспать.
Папа плакал за стенкой. Неспящая Сашка, прижавшись ухом к стене, слышала глухие сдавленные звуки и цепенела: вместо удовлетворения внутри раскрывался цветок ужаса.
В фантазиях, где они с папой жили вдвоем, она никогда не задумывалась, где в это время будет мама. Она как бы пропадала на время, но сейчас страшное осознание наползало, как темнота: что, если мама пропадет навсегда?
Сашка зарылась в одеяло с головой, безуспешно прячась от собственных мыслей. Она спрашивала про маму, и папа каждый раз отвечал уклончиво: «Скоро увидитесь!»
И Сашка думала: все в порядке.
Мама вернется когда-нибудь потом, когда Сашке захочется.
А что если папа врет?
В тугом коконе одеяла Сашка не слышала, как открылась дверца шкафа.
Позже, в больнице, лежа под тонким байковым покрывалом, которое почему-то отчетливо пахло ландышами, Оля пыталась понять, что в тот момент испугало ее больше: то, что ее дочь говорила не своим голосом, или то, что голос этот был ей знаком.
Она вспомнила его сразу, словно свет мощного фонаря прорезал длинный тоннель и высветил стоящий в том конце предмет четко и ясно.
А потом пришло и остальное.
Долгими больничными днями Оля смотрела в потолок, успокаивающий ровной белой пустотой, которая служила прекрасной подложкой для пазла воспоминаний.
Она подгоняла одну детальку к другой, складывая картинку.
Ночь. Маленькая Оля босая встает с постели. По полу тянет сквозняк. Она поджимает пальцы, но тапок не надевает, чтобы заглушить шаги. Спит Нина на втором ярусе кровати. Спят родители в соседней комнате.
Оля идет тихо к двери, едва заметно приоткрытой заранее. Если совсем закрыть, петли скрипнут, Нина может проснуться. У Нины чуткий сон.
Приезжал муж. Неизменно привозил еду, забивая маленький больничный холодильник. Соседка по палате смотрела жадно. К ней приезжала только мама и подруги, привозили по мелочи. Оля разрешала ей брать все, что вздумается. Та в ответ добывала через подруг запрещенный и единственно желанный Оле кофе. Аппетита почти не было, она, не жуя, глотала вязкую больничную кашу.
– Как Сашка?
– Скучает. Я ее приведу.
– Не вздумай! – возразила Оля, пожалуй, слишком поспешно.
Антон смотрел с тревогой и недоумением.
– Не хочу, чтобы она видела меня…такой.
Какой – такой? Да, придется какое-то время походить в «ошейнике», с подвязанной рукой и немного похромать. Но понятно, когда в твою машину врезается «Чероки», все могло быть намного, намного хуже. Им обеим очень повезло.
– Оль, она же спрашивает о тебе. Скучает.
Сашка вовсе отделалась небольшим ушибом, который почти зажил, пока между приемами каши Ольга смотрела в потолок.
Ночью. Он всегда приходил ночью, выбираясь из кладовки. Ее воображаемый друг. С ним было интересно, он слушал ее внимательно, он столько всего знал. Оля делилась с ним всем, больше всего на свете ей хотелось отправиться за ним туда в кладовку и дальше, в какое-то странное Никуда, где он жил.
Оля боялась увидеть свою дочь. Склонность к сумасшествию, конечно, передается по наследству, но галлюцинации – нет. Значит, сумасшедшая здесь она – Оля. И об этом придется говорить явно не с Алиной, а говорить придется. Если она не хочет никому навредить. Если с Сашкой… Оля мотнула головой, отгоняя мысли. Расплата пришла мгновенно, резкой болью вспыхнула в затылке и только ярче осветила прошлое.
Лучший из июньских дней, золотой, ясный, не знойный. Ветер гладил голые коленки, покрытые первым загаром руки. Тень от деревьев на сочной упругой траве.
В распахнутое окно бьется лето, Нина стоит на подоконнике, высунув язык от усердия, моет стекла. Влажная прядь прилипла ко лбу, на полу – мокрые лужицы.
Она оборачивается. Спрашивает с тревогой:
– Оля?