Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 57)
– А не боишься вот так? – спросил я через тошнотный комок в горле и нарастающую ломоту в висках. Пацан понравился Ассистенту – вот что все это значило! Ассистент еще никогда не видел детишек распоротыми,
– А че бояться-то?! – улыбнулся пацан во все зубы. – Вы ж нормальный, я вижу!
Мне стало больно – мышцы лица от улыбки свело судорогой. Завернул к лесопарку, погнал разбитым асфальтом вглубь.
– Куда мы едем? – проявил пацаненок первые признаки беспокойства, но взгляд еще оставался веселым, полным любви и симпатий к человечеству. Где он воспитывался, наивный теленок?! Родители бояться не научили?!
– Уже приехали, – сказал я с улыбкой-судорогой, заглушая двигатель. – Я тут белочек кормлю, пропускать нельзя. Хочешь со мной?
– Конечно! – Его глаза загорелись, он выскочил из машины первым, А я достал и сунул в карман здоровенный складной нож. Бахил и перчаток сегодня нет, придется экспромтом.
Или «сдать назад»?
Еще и сейчас не поздно! Отшутиться, вернуть пацана в машину, подбросить до остановки…
Виски заломило всерьез – Ассистенту мои мысли не понравились. Пока что он только предупреждал.
– Не дави на меня, – проворчал я и двинулся в глубину парка. Пацан топал следом, пинал лежалые листья, совсем не думал бояться. Я не смогу его мучать – сразу ткну в сердце, как Киру. Или так, или…
Боль сделалась невыносимой, с нею пришла ярость.
– Да пошел ты! Я не раб тебе, ясно?!
– Что? – Пацан оглянулся беспечно, до сих пор высматривал белочек. Увидел нож и замер, придурок.
– М-м-м… убивать тебя буду, – звуки с трудом пробивались сквозь зубы, но я старался. – Резать, кромсать… а-а-рх!
Он, наконец, сорвался и побежал. Догнать – пара секунд, но впереди вдруг залаяла собака, и меня окатило горячим, душным, с головы до ног. Смесью облегчения и ярости – теперь чужой.
– Ну, извини, не вышло! – сказал я дерзко, как давно уже не решался. – В другой раз теперь!
До машины мчал как ошпаренный, позади уже гавкала целая стая, слышались голоса. «Ауди» затряслась по колдобинам, глаза смотрели мне вслед, тигриные, желтые. Позволяли уйти от погони, как всегда бывало прежде.
Тигриные когти достали меня в домашней постели. Я выл и корчился как наркоман при ломке, хорошо, что Вера спала отдельно. Понимал, что второй осечки мне не простят.
Случайная жертва подвернулась через неделю – в кровавой октябрьской вакханалии, захлестнувшей Москву. Танки стреляли по Дому Советов, все вокруг было перекрыто ОМОНом и милицейскими патрулями, но я себя в этой мутной воде ощущал спокойно. Увидел тетку, немолодую, испуганную, с «авоськой», взялся проводить обходным путем. В подворотне ткнул ножом сзади, пробивая почечную паренхиму, провернул, выдернул клинок. Истошный крик превратился в стон и мычание, но мне было пофиг. Невозможно жалеть всех на свете! Ночь крови и страха, ночь хищников, ночь свободы…
Работы в том октябре прибавилось. Улицы после пальбы убрали, замыли кровь, а торговля поперла с новой силой. Вдобавок пошли заказы на подпольные операции – столичный криминал очень быстро узнал о моем таланте, обещал не скупиться. Кое-кто уже пробился во власть, предложил поддержку и расширение бизнеса. Везение продолжалось.
Новое дело решил провернуть рутинно, без изысков. Снова «спальный район», случайная женщина, нож в рукаве. Поиграть перед лицом, потянуть в кусты. Все они боялись изнасилования, но любая считала, что жизнь дороже «трех минут позора». Шли послушно как овцы, а понимание приходило позже. Слишком поздно!
В этот раз получилось иначе. Миниатюрная девочка в кожаной куртке вдруг пнула меня сапожком под колено и побежала. Оторвалась на десяток метров – как раз чтобы врезаться в двух крупных мужчин, тоже кожаных. Оба кинулись за мной, догнали, отмахаться ножом не вышло – чуть не сломали руку.
– Вот ты и встрял, «взломщик мохнатых сейфов»! Западло ментам помогать, но тебя, ушлепка, сдадим!
Я пытался договориться – предлагал хорошие деньги и называл «погоняла» бандитских лидеров. Угрожал, вырывался, прикидывался дураком. Ждал, пока зажгутся во тьме тигриные глаза и все решится само собой.
Они зажглись – уже в уазике. Осмотрели меня с ленивой скукой и опять погасли.
– Давай без обид, ага? – попросил я шепотом, когда меня обыскали, изъяли под протокол перчатки и нож, закрыли в камеру. – Ладно, с тем пацаном был неправ, но тетку-то отработал! Тебе уже смерть – не смерть?! Наглеешь?!
Ассистент не ответил. Ни ночью, ни следующим днем, когда возбудили уголовное дело, откатали «пальчики», перевели в изолятор временного содержания. Сокамерники не тронули, хоть и статья «гнилая», – все польза от моих криминальных связей. Посоветовали «валять дурака», а там, глядишь, получится съехать на «мелкое хулиганство» и на условный приговор.
Я в этом даже не сомневался.
До очередного допроса, оглушившего меня тяжелее кувалды.
Мои отпечатки пальцев совпали по трупу – по кому-то из этих, бесчисленных, прикопанных в парках и лесополосах. Не знаю, за что я там мог схватиться, но уже вскоре из ИВС переехал в следственный изолятор.
– Это надолго, братан! – заверил меня жилистый сиделец, расписанный татуировками по рукам хлеще дядя Лени. – За тебя тут люди сказали, потому дыши пока ровно, но статья все равно поганая. От нас подальше держись, усек? А то мало ли…
Мой красивый, налаженный, успешный мир слишком быстро разваливался, становился кошмаром. Я продолжал бодриться – даже когда принялись «всплывать» другие трупы. Останки, выброшенные в мусорный контейнер, «подснежники», оттаявшие по весне, та самая тетка с сумкой. Не всегда со мной были перчатки – и каждый такой раз я умудрился оставить след, оказывается. Даже на теле Киры. Даже внутри пакета, в который завернута была Катина голова.
Оставалась надежда на следственные эксперименты. Я признался по нескольким эпизодам, потом меня вывозили пристегнутым к дюжему сержанту, заставляли показывать все подробно: как резал, как разделывал, куда прятал. Люди с лопатами откапывали кости, охрана глядела на меня с ненавистью.
Мне было безразлично. Ждал единственного взгляда – желтого и страшного, от которого все решится само собой. Конвой упадет в обморок, эксперты и следователь скончаются от инсульта, а я смогу, наконец, скрыться в зарослях.
Я ведь нужен
Без меня никак!
В последнем отчаянии рассказал про
Информация просочилась в прессу. «Кровавый Резун пытается спастись!» и все такое прочее – адвокат мне показывал. Идиоты, шакалы пера! Не тех я резал, пока была возможность!
Судебное заседание продлилось несколько суток. Эля свидетельствовала против меня, живописала потухшим голосом, как я насиловал ее с самой своей юности, угрожал ножом и клялся отрезать голову. Черный траурный платок красиво оттенял узкое, бледное лицо. На секунду мне захотелось трахнуть тетушку прямо там.
Тесть на суд не явился, но Вероника сидела в зале почти безвылазно. Глядела с ужасом, а потом и с брезгливостью, как на скользкую тварь из помойной ямы. «Дура! – хотелось мне крикнуть. – Это все я делал для вас с дочуркой, только ради вас! Где благодарность?!»
От последнего слова отказался. Правде они не поверят, а просить это стадо о снисхождении противно. Все равно ведь пощады не дождешься!
«Расстрельный» блок, одиночная камера. Других тут нет. Клетка три на четыре метра, параша, окно с решеткой, тусклая лампочка под потолком. Запахи сырости, хлорки, застарелого пота. Черная тень под откидной кроватью, красные угли глаз.
Будто у затаившегося крокодила.
Мое прошение о помиловании отклонят, не сомневаюсь. Ходят слухи про полный запрет на смертную казнь, но я уже не успею – за мной придут раньше. Может, этой ночью. Может, прямо сейчас, через пять минут, через три. Проведут коридорами и выстрелят в затылок. Пуля выбьет кусок гениального мозга с лобной костью, шлепнет о стену, бр-р!
Все как хочет Ассистент.
Любопытно ему!
Им всем любопытно! Никто не помнит, сколько народу я спас, достал с того света, пощадил, наконец, как того пацана! Будьте вы прокляты, быдло поганое!
Сука, как страшно-то! Шаги в коридоре, множество ног… нет, мимо. Еще не сейчас. Поживу еще полчаса, или сутки, или неделю. Пока очередные ноги не остановятся у моей двери и не залязгают замки…
…Боли не будет, конечно. Вспышка и темнота. Атеисты верят, что этим все заканчивается, – завидую им люто, до крика.
Меня самого за порогом поджидает
Скоро мы встретимся.
Александр Дедов. Поклонись
Двигатель самозабвенно тарахтел пулеметной очередью. Грязно-зеленый автобус АМО-Ф-15 подпрыгивал на кочках, противно скрипя рессорами.
По крыше забарабанил град. Лед сыпался из тяжелых поморских небес без грома, без дождя, без ветра. Тонкие непрозрачные пластинки напоминали выбитые зубы, и Серпин против воли вспомнил Великое отступление, вспомнил себя, придавленного тушей коня где-то между Вильно и Минском, вспомнил удар траншейной дубинкой, навсегда лишивший его красивой улыбки. Немцы любили экономить патроны, но Серпин привык думать, что они добивали врага рукопашно удовольствия ради. Он достал портсигар из внутреннего кармана плаща, вынул папиросу и зажал ее уцелевшими клыками. В детстве Серпин очень гордился умением зажигать спичку одной рукой об любую поверхность. Кто бы мог подумать, что этот бесполезный, казалось бы, навык будет спасать его уже взрослого и покалеченного? После падения с лошади пальцы правой руки превратились в уродливое месиво; хирургу удалось сохранить их все, вот только годились они теперь, только чтобы показывать дорогу размашистым жестом.