Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 30)
– Что случилось?
– Они… пришли… Они… лезут ко мне… Стучали в дверь… Весь день стучали в дверь… А теперь – в окна… Заглядывают прямо в окна…
– Кто – они?
Звонивший замолчал. И от этой тишины кожу Нины Павловны – от спины до шеи – продрало морозом.
– Диктуйте адрес. Выезжаем.
Она передала трубку дежурному – аккуратно, двумя пальцами, как ядовитую змею.
Уже на выходе она столкнулась с Ушковым.
– Как там наш вчерашний? Этого хоть вскрыли, не убежал?
– Вскрыли, Нина Павловна.
– И что? Как результаты? Самоубийство?
Ушков покачал головой.
– Результаты странные, но однозначные. На шее – не только травмы от веревки, но и… Помните, те синяки? Так вот, это частичное обморожение тканей. Как будто его жидким азотом хватали.
Нина Павловна замерла.
– Так смерть от обморожения? Или удушения?
– Ни то ни другое. Причина смерти – нарушение целостности миокарда в результате острого инфаркта. Разрыв сердца, проще говоря. Сильный испуг.
На корме, у самого борта, рядом с буксировочным тросом, стояли двое. Женщина – кажется, молодая, хотя со спины не разобрать. И девочка лет, наверное, четырех или пяти.
Иван Ефимович дернулся, как от зубной боли. Поднялся в рубку, толкнул дверь.
– Свечников! Что за бардак на судне?
Вахтенный поднял опухшее от недосыпа лицо:
– А что такое?
– Пассажиры на корме. Метр от троса, ни касок, ни хера! Тебя кто технике безопасности учил? Сорвет опять – и что? Под суд пойдешь?!
Свечников хмыкнул и выскочил за дверь. Заглянул капитан:
– Ефимыч, ты чего разбушевался?
– Грубое нарушение техники безопасности, Владимир Петрович. Мама с дочкой рядом с тросом.
– Какие еще, на хер, мама с дочкой?! На борту? Кто разрешил?
Рядом мгновенно появился Петроченко, куратор от КГБ. Капитан стрельнул на него глазами:
– Ваши?
Тот покачал головой. И пристально посмотрел на Ивана Ефимовича.
Вечером старпом поймал такой же взгляд и от капитана.
– Разобрались с пассажирами, Владимир Петрович?
Черепанов вздохнул:
– Свечников все перевернул – никого.
– Не нашли?
– Никого на борт не пускали. Да и откуда им взяться – посреди Оби. Разве что из этих…
Он кивнул за борт. Кто такие «эти», было понятно и так. Другими словами мертвецов, танцующих в воде между буксирами, не называли.
– Завязывал бы ты со спиртом, Ефимыч.
– Я не пью, Владимир Петрович.
Сон не шел, хотя вахта кончилась час назад, и Иван Ефимович просто валился от усталости. Но дошел до койки – и ни в одном глазу.
Рык дизелей из машинного отделения всегда успокаивал. Но не в этот раз. Иван Ефимович лежал и помимо воли прислушивался. Потому что сквозь ровный шум двигателей пробивалось что-то еще.
Шаги. Шаги за переборкой каюты. Взрослые, но легкие. И еще одни. Совсем детские, частые.
Капитан прав. И если женщину с берега теоретически мог притащить кто-то из команды, такие случаи бывали, то ребенку на борту делать нечего. Это не пассажирский теплоход, а рабочий буксир.
Но ведь кто-то ходит прямо сейчас, там, на палубе. Шаги приблизились и притихли. Теперь они совсем рядом, за стенкой. Тихий-тихий скрежет. Скребутся в окно? Или он засыпает и ему только чудится?
Стук. Легкий, но явственный. Настоящий стук в окно.
Иван Ефимович встал. Прокрался к стеклу. Выглянул.
Никого.
А шаги уже с другой стороны – у двери. Все те же – легкие взрослые и быстрые детские.
Подошли. Остановились. Ждут.
Он шагнул к двери и распахнул ее настежь.
И снова никого.
Прямо за дверью – никого. Но там, дальше, на палубе, они все-таки стояли. Стояли спиной к нему, держась за поручни и смотря куда-то за горизонт. Женщина, молодая, с короткой и небрежной мальчишеской стрижкой. И девочка. Да, совсем маленькая, и пяти нет, наверное.
Женщина как будто не заметила ничего и продолжала смотреть вдаль. А девочка – то ли услышала, то ли поняла, то ли как-то почувствовала, что Иван Ефимович открыл дверь. И медленно-медленно, как во сне, стала оборачиваться на него.
День начался как обычно. Ведро, тряпка, хлорка и десять метров досок, пропитанных кровью. Доски должны быть чистыми, чтобы те, кто по ним идут, думали, что это действительно путь в баню.
Но запахи. Все портили запахи. Запах крови, которой пропиталось все вокруг. И трупный смрад, которым несло из ям. Их было не перебить – ни хлоркой, ни карболкой, ни тем, что после каждой партии ямы присыпали известью и землей.
Что думают те, кто идут по этим доскам, насквозь пропитанным кровью, идут к смердящим ямам, заполненным во много слоев свежей, протухшей и совсем уже гнилой человечиной?
Потом была партия. Обычная, самая стандартная партия в десять человек. И одиннадцать патронов.
Бритые затылки. Одни лишь бритые затылки в прицеле. Он – рабочий на конвейере, по которому двигаются детали, заготовки для наполнителя ям. Он должен делать свою работу. И делать ее качественно.
На четвертом по счету затылке произошел сбой. Производственный брак. То ли Иван немного отвлекся, то ли осужденный невпопад дернулся, но пуля не попала в голову, а лишь чиркнула по уху, раскровавив всю раковину.
Он остановился, обернулся и крикнул: «Мама!» И Иван вдруг понял, что это парень лет пятнадцати, совсем еще ребенок, с яркими, совсем не в цвет сентябрьского неба, голубыми глазами.
На него и ушел запасной патрон.
Пятый, шестой, седьмой и восьмой номера прошли без осечек и промахов. А девятый и десятый вышли вдвоем.
Молодая женщина. Несуразная, худая, неровно бритая под мальчика и одетая в какие-то тюремные обноски. И ее дочка. Лет четырех или пяти, тоже одета в не пойми что и худая настолько, что идти сама, не держась за руку мамы, она не могла.
Потому и пустили их вдвоем, а не как обычно.
Иван замер от неожиданности. Потом встряхнулся, привычно взял затылок в прицел и снова задумался.