Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 141)

Осмысливая полученные ответы, я попытаюсь сейчас вычленить общее.

1. Что мы считаем главным в литературе вообще.

Для нас важна литература в классическом понимании – литература смыслов, литература как отражение жизни и осмысление жизненного опыта. Литература – «это путешествие в потемки чужой души», как написал Олег Кожин. «Литература говорит о том, кем мы были, кто мы есть и кем будем» (Максим Кабир). Елена Щетинина и Александр Матюхин в один голос говорят, что литературе важно сохранить или вернуть себе – себя.

Для нас также огромное значение имеет «качество» литературы, то есть то, КАК написан текст. По мнению Оксаны Ветловской, качество «это прежде всего стиль, сюжет, глубина». Дмитрий Костюкевич утверждает, что наиболее важен «стиль, язык – яркий, полнокровный, искренний. Без этого не будет настоящей литературы».

То есть мы «отрицаем отрицание». Авторы современного русского хоррора безо всякого пиетета смотрят на постмодерн, авангардистские эксперименты и любые модные тенденции – для нас это все не более чем еще один инструмент в писательском арсенале. Мы откровенно презираем псевдолитературный мусор и стараемся писать не просто «страшно», но еще и «хорошо».

2. Как мы понимаем конкретно «литературу ужасов».

Хоррор-жанр и смежные, родственные ему поджанры и направления («вирд», «сплаттерпанк» и т. п.) видятся нам как некая «территория свободы» – такое литературное пространство, в котором действует минимум ограничений для автора. По сути, ограничения эти весьма условны и сводятся к тому, что: а) автор должен «пугать» (пытаться пугать, то есть писать о чем-то страшном – в широком смысле, от экзистенциального ужаса до саспенса и шок-контента) и б) автор должен – опять-таки! – писать хорошо. Любопытно, но, пожалуй, вполне логично и даже естественно: если читатели и начинающие авторы отмечали, как правило, лишь пункт «а», то авторы поопытнее, наши сегодняшние «лидеры», практически единогласно говорили и про «б». Я и сам писал об этом, причем давно, так что могу лишь повторить – в словосочетании «литература ужасов» важны оба слова: и «литература», и «ужасы». Говоря словами Олега Кожина, «самое главное для литературы ужасов это умение напугать читателя, оставаясь при этом литературой».

В остальном же хоррор привлекает авторов ССК тем, что здесь можно экспериментировать, можно смешивать «пугающее» с любым иным жанром, будь то фантастика, детектив, драма, реализм или что угодно еще. Максим Кабир пишет о хорроре так: «Можно сказать, что это не жанр в общепринятом смысле, а определенный подход к другим жанрам. „Молчание ягнят“, „Дракула“, „Чужой“ – предельно далекие друг от друга произведения. Но все это хоррор». И хотя, как отмечает Елена Щетинина, на практике хоррор «оказывается одним из самых сложных жанров», он «соблазняет» авторов «легкостью вхождения», поскольку страшное и пугающее всегда рядом – достаточно оглянуться по сторонам или (еще лучше) заглянуть в самого себя.

3. Что для нас неприемлемо в литературе вообще и литературе ужасов в частности.

Политизированность или, точнее, – политическая пропаганда («выдавание политических пасквилей за хоррор», как это называет Елена Щетинина), равно как и чрезмерное морализаторство. Об этом говорит едва ли не каждый второй участник опросов. В остальном же авторы отмечают, опять-таки, свободу жанра от всяких табу и искусственных границ. И отмечают, что свои собственные рамки каждый автор здесь для себя устанавливает сам, индивидуально. Кто-то не любит писать о насилии над детьми, кого-то (многих на самом деле – и это, на мой взгляд, хорошо) раздражают заезженные темы… но на практике, как признают сами авторы, даже из этих персональных ограничений всегда бывают исключения.

Иначе говоря, ничего решительно неприемлемого и запретного в хорроре для нас не существует. Все зависит «от истории, ее подачи, авторской манеры» (Дмитрий Костюкевич), «лучшее в хорроре – это отсутствие рамок» (Александр Матюхин), «пусть каждый пишет, что хочет, но я также имею право не читать то, что не хочу» (Оксана Ветловская).

Получается, что даже «политота» и «морализаторство» могут быть приемлемы при соблюдении меры и соответствии литературному вкусу. Наш общий негатив в этом отношении, видимо, связан с известной заезженностью подобных тем в современной нам литературе и культуре в целом. Мы устали от этого, считаем это вредным и лишним. И не хотим видеть это в своем жанре – но не отрицаем как возможность, оставляя выбор за каждым автором.

4. Есть ли для наших авторов базовые общие темы, просматриваются ли схожие моменты в стиле.

В хорроре существует немало расхожих тем, сюжетных мотивов и тропов. Истории про «дома с привидениями», например. Или про зомби-апокалипсис. Или про детей, сталкивающихся со злом… или даже про детей, сталкивающихся со злом в доме с привидениями во время зомби-апокалипсиса. Несмотря на это, мы, авторы современного русского хоррора, по сути не можем выделить что-то прямо-таки «базовое» и «общее» в собственном творчестве. И даже когда речь заходит о произведениях коллег, в чем-то похожих на наши, упоминаем лишь отдельные тексты своих соавторов (если таковые имеются) и творческий опыт «перенятия», осваивания чужого стиля как просто поиска нового и попытки выйти за присущие каждому индивидуальные рамки. Вновь и вновь авторы рассуждают о своих личных вкусах и предпочтениях: кому-то интересна для изучения тема фашизма (Максим Кабир), кому-то – мир детства, мир детей (Олег Кожин), кому-то «тема одиночества и никчемности человека во вселенной» (Дмитрий Костюкевич), но никто не зациклен на чем-то одном. Каждый периодически заходит на «чужую» территорию и пишет новое для себя, словно пробуя на вкус то, с чем еще не работал и о чем еще не писал. Хоррор для нас это «большой и интересный литературный эксперимент – какие разновидности страшного и как ломают человека, а при каких обстоятельствах он может уцелеть нравственно и физически» (Оксана Ветловская). И просто развлечение – как и любая литература, в сущности.

5. Как русский хоррор видит себя в окружении иной национальной жанровой литературы.

Палитра мнений по связанным с этой темой вопросам оказалась весьма широка и богата, однако вдумчивый анализ показал, что, как ни странно, значимых противоречий, по сути, у авторов русского хоррора на сей счет не существует. Возможно, все дело в том, что, как пишет Елена Щетинина, «русскоязычный хоррор – он и экспериментирует, и подражает, и осторожничает, и лезет на рожон. Он нестабилен, разнороден – и этим-то очарователен». И когда Александр Матюхин говорит про «множество мелких и не очень табу, которых некоторые авторы стараются избегать», то уточняет, что «табу» эти «обычно возникают со стороны читателей, а не авторов». То есть речь идет о том, что не все читатели и не всегда бывают морально готовы погрузиться в ужас с головой в той мере, в которой готов их туда окунуть писатель. Но писатель-то готов!

«Русский хоррор молод и зол», а англоязычный «подсдулся» «в угоду конъюнктуре», «перестал быть полем экспериментов, окуклился» (Олег Кожин), русхоррор «лишен коммерческой косности», «у нас нет обязательных тем, без которых в свет не выйдет тот или иной сборник» (Оксана Ветловская) – это с одной стороны. А с другой: «глубинных отличий нет» (Максим Кабир), «принципиальных отличий не вижу» (снова Ветловская). «Темная волна» осознает себя молодой и еще не созревшей окончательно в сравнении с зарубежной (прежде всего англоязычной, но не только) жанровой литературой. Хотя это может быть и жирным плюсом, ведь мы еще не «перезрели», «не свернули куда-то не туда» (об этом регулярно писали и «авторы-лидеры», и читатели-фэны, и начинающие писатели). В то же время русский хоррор не видит себя каким-то обособленным, находящимся вне общей, мировой литературы ужасов. Да, существует специфика – в локациях, историческом бэкграунде, фольклорных началах. Но это мелкие нюансы, а в конечном счете все равно «хорошая страшная история – она и в Африке хорошая страшная история» (Дмитрий Костюкевич).

6. Проблемы современного русского хоррора.

Этот вопрос оказался одним из самых сложных для анализа. Каждый отмечал что-то свое, специфическое – кивая на издателей, читателей, Стивена Кинга, цензуру и/или самоцензуру, отсутствие больших премий, разнообразия конвентов и т. д. и т. п. Из более-менее общего можно отметить разве что преобладание малой формы (рассказы и сборники рассказов) над крупной (романы или, тем паче, циклы романов). Проблема ли это в принципе? Лично я – не уверен. Скорее мы можем зафиксировать это как данность в настоящее время – и тогда, взглянув шире, в совокупности со всем прочим, поймем, что обилие рассказов и относительно малое (пока) число романов – ключ для понимания того, что русскоязычный хоррор пока еще действительно находится в стадии роста и развития.

Последнее объясняет все. И, конечно, мы все живем в одно время на одной планете. Поэтому внешние обстоятельства (пандемия, глобальное столкновение «однополярной» и «многополярной» концепций мирового устройства) оказывают на нас влияние, в чем-то мешая, а где-то, наверное, и помогая процессам роста, «взросления» как аудитории русскоязычного хоррора, так и издателей, так и самих авторов.