Ида Мартин – Самая страшная книга 2023 (страница 121)

– Тарасыч?

Некогда мрачный и пугающий, колдун выглядел жалко. Все его тело превратилось в сплошную рану: ноздри взрезаны, опустевшая правая глазница набита сырой землей, левый глаз почти утонул в гнойной опухоли, на правой руке отрезаны все пальцы, кроме мизинца, с пальцев левой сорваны все ногти. Тарасыча жестоко пытали.

– Не дай… нельзя позволить, чтобы он… Он все делает наоборот! Нельзя…

Колдун захрипел, закашлялся, плюясь кровью, скорчился от боли. Гришу передернуло и пронзило прежде неведомой жутью: «Неужели Витя сделал… это?»

Надо найти брата, и как можно скорей!

Стиснув зубы, готовый к любому зрелищу, любому шоку, Гриша шагнул внутрь здания.

Витю он поначалу не узнал: измазанный запекшейся кровью, тот походил на дикаря в боевой раскраске.

– Братан! А я верил, что ты придешь. Знаешь, вот честно, не хотел без тебя начинать. Ты уж прости, что пропал с радаров. Сам видишь, работал не покладая рук.

Витя стоял наверху стремянки, прямо среди гротескной конструкции из живой мертвечины. Послушные фитили пристроились тут же и подсвечивали ему, пока он что-то мудрил с нивелиром, вглядываясь в центр «башни» изнутри.

– Вить, ты че делаешь? Что это вообще?

– Прикинь, он даже не настоящий колдун, – говорил Витя, будто и не слышал брата. – Пришлось попотеть, чтобы эта сволочь все рассказала. Оказывается, Тарасыч там, в Америке, у латиносов, вступил в секту, которая поклонялась одному из этих… паразитов из сумки. Оно как-то просочилось в наш мир, и эти придурки думали, что это – божество. Называли его Диос Гритандо – Кричащий Бог. Представляешь? Эта тварь вопила от ужаса, но им казалось, что это крик силы. Идиоты! А Тарасыч – ушлый хер, он быстро выкупил, откуда ветер, понял, как трупы раскрывать на ту сторону, и сдриснул домой – бабло зашибать. Россия ж матушка – страна возможностей, блин! До хера самоуверенный, он даже не подумал, а вдруг кто-то догадается прийти сюда ночью с банкой собственной крови и напоить этих красавчиков… Ну, короче, я догадался! Дальше – дело техники.

За лихорадочным румянцем и кровавой коркой на гордой Витиной физиономии Гриша разглядел теперь неестественную, землистую бледность. Его взгляд, похоже, оказался слишком красноречив.

– Не ссы, братан, я гематогенкой догнался!

– Вить… Зачем все это?

– Блин, Гриня, ты все-таки удивительный жлоб. Когда Вселенная становится раком, раздвигает булочки и показывает тебе все тайны, ты стремаешься, как целка. Ты что, не понял еще?

– Не понял чего?

– Гриня, ну логика же! Элементарная логика! Если мир в сумке – свалка на задворках нашей реальности, то мы – тоже свалка на чьих-то еще задворках, сечешь? Твари в сумке – наши объедки, а мы, – Витя со значением ткнул пальцем ввысь, в конструкцию из мертвецов над бассейном, – мы их объедки!

– И че теперь?

– Мать твою, ну ты и твердолобый! Если дверь открывается в одну сторону, то открывается и в другую! – Витин взгляд вдруг потускнел, из сумрачного гения, нового Фауста-Франкенштейна, он вновь превратился в жалкого инвалида. – Я не хочу быть чьим-то объедком, Гринь! Не хочу жить на чужой помойке. Не хочу заглядываться на жену брата, не хочу племянника воспитывать вместо сына, не хочу закидываться всяким дерьмом до беспамятства, лишь бы своей ущербности не чувствовать. Да мы тут все ущербны, Гриня. Но когда-то мы и они были одно целое. Плерома! Знаешь, что такое? Ладно, это долго тебе объяснять. Я домой хочу, понимаешь? Домой! Туда, откуда мы провалились в эту клоаку!

И, озаренный синим пламенем фитилей, он исступленно выкрикнул:

– Вывернитесь все!

Волна тошноты подкатила к горлу, едва Гриша увидел, как сумчатые, составлявшие башню, медленно выкручиваются, как обнажаются кости, как плоть выворачивается наизнанку, как внутрь тел уходит кожа.

Он зажмурился, чтобы не видеть этот ужас, но в уши вползал влажный хруст, хлюпанье и треск рвущейся плоти. Когда Витя возгласил: «А теперь откройтесь!» – Гриша осмелился разлепить веки.

С хоровым чмоканьем безобразные туши сумчатых разомкнулись, образуя единый на всех тоннель.

Сверкнуло в небе, грянул гром – словно треснула взломанная небесная печать из ангельского сургуча. Привычные законы мироздания рушились. А Витя орал во всю глотку:

– Вижу их, Гриня! Вижу! Они смотрят на нас! Господи, они прекрасны! Я и описать не смогу! Мы же – просто их пыль. Черт, они такие…

Гриша, ослепленный нестерпимым, неописуемым, неименуемым светом, льющимся из тоннеля сумок, судорожно тер глаза. В водопаде света он ощущал присутствие чего-то… невозможного, непредставимого и оттого – запредельно жуткого, как сама смерть, но не привычная наша смерть, а та, что случилась до рождения.

– Гринь, да ты хоть на секунду представь: ты, я, Лера, Макс – все мы были когда-то одними из них, частями целого. И мы можем стать снова. Брат… Пойдем со мной!

Гриша не мог ответить, поглощенный увиденным. Его рассудок бурлил и клокотал, обрабатывая поступающую информацию – эти священные формы, этот заветный свет, эти… он не находил слов. Каждый нейрон, каждый синапс был перегружен до предела. Лишь на самом дне подсознания что-то отозвалось на слова брата, заставило сделать шаг назад; трещиной поползла мысль: «Недостоин!»

– Эх!.. Нужно было сказать тебе раньше, как-то подготовить, что ли. Может, смогу еще вернуться за тобой однажды. А сейчас прости, Гриня, но я… иду домой!

Гриша увидел только одно – как исчезает в ослепительном сиянии грязная кроссовка брата, отрываясь от последней ступени стремянки.

Волевым усилием вернув себе контроль над рассудком, он рванул вперед, наплевав на все – на кошмарных фитилей, на слепящий свет, на то, что находится в тоннеле из вывернутых наизнанку мертвецов. Гриша схватился за кроссовку, изо всех сил потянул на себя. Брат оступился, едва не сорвавшись, но удержал равновесие наверху.

– Не пущу!

– Отойди, – холодно произнес Витя. Гриша не сразу понял, что в лоб ему нацелено дуло пистолета. – Пожалуйста. Я не хочу этого делать. Всю жизнь я искал… вот это самое. И нашел. Не стой на пути.

– Вить, – Гриша замялся, перед глазами встали жалкие твари, что потерянно ползали по санаторию, – фарш обратно не провернешь.

– Я все же попытаюсь!

Гришины пальцы разжались сами, когда глаза привыкли к свету и он увидел их. Не облик и не внеземное сияние поразили его отчаянием и скорбью, – но убогость собственного разума, который оказался не способен даже просто воспринять этих существ.

Многоликие, обитающие сразу в десятках измерений, они двоились и троились в его глазах, перетекали друг в друга. Их облик искажался, уродовался до монструозного безумия, полыхавшего ужасом, но какой-то частью сознания Гриша отрицал сигналы органов чувств, твердо веря – они прекрасны, идеальны, божественны.

Пистолет выпал из Витиной руки, когда он сам исчез в неземном сиянии. Его фигурка все удалялась и удалялась, взлетая куда-то ввысь, к небу высшего мира, в котором больше не нужно двигаться с помощью ног.

Но от Гришиных глаз не укрылось, что Витю выкручивает и корчит там, в этом светлейшем раю. Неужели он оказался недостоин? Мышцы на лице лопались в попытке изобразить гримасу, хотя бы отдаленно передающую ужас и безумие, что объяли его там, средь ангелов и богов.

Даже когда Витина фигурка превратилась в точку на иномирном небосклоне, до Гриши продолжал доноситься болезненный, надрывный, на одной ноте вой.

Россыпи божественных глаз, будто звезды, безразлично сверкали из тоннеля.

– Фарш обратно не провернешь, – завороженно повторил Гриша, будто вновь осмысливал сказанное.

Гриша подобрал пистолет и уставился на него. И где ж Витя раздобыл этот ствол? Умудрился у кого-то купить, прилетев в Россию? Заказал в даркнете? Или это пистолет Тарасыча? Впрочем, какая разница!

Гриша проверил обойму: не полная, двух патронов не хватает. И приставил дуло к виску. Мучительно хотелось спустить курок и вырваться из мерзости, которую тут привыкли считать подлинной жизнью.

Но остановила мысль о том, что смерть только отдалит его от сияния божественных глаз, загонит в еще худшую нору мира теней, намертво втопчет в донную грязь мироздания.

И потом… а Лера с Максом – как же они?

Нет! Надо терпеть. До зубовного скрежета, до рвоты – но терпеть. Вгрызаясь в собственное бессилие. Терпеть до полного отвращения к тошнотворной реальности и к себе самому, жалкому насекомому, над которым однажды распахнулось небо, приоткрыв свои тайны. Его тайны. Его суть – высшую, сокровенную сущность перхоти, отрыжки, объедка того прекрасного, частью которого он был когда-то, в каком-то другом существовании.

И Гриша – от нестерпимого мучения в сердце – отчаянно, по-звериному завыл в сияющий над ним тоннель, подставив лицо каплям дождя, что наконец хлынул из гангренозно-черной тучи.

Дмитрий Костюкевич. Морские пейзажи

2 февраля

В полдень отошли из Риги.

Меня никто не провожал.

За кормой стягивается битый лед. Серая Двина.

Везем в Антарктиду две сотни зимовщиков.

Двумя днями ранее пассажирский помощник – светлый, мясистый, округлый – проводил меня в каюту первого класса.

Верхняя палуба. Один в двухместной каюте. Настоящее окно. Открыл – перекурил. Побрился перед визитом к капитану.

С капитаном познакомился еще на офицерских курсах пять лет назад. Два раза ходил в плавание под его руководством. Сделал его героем повести «Сквозь льды». Вот-вот столкнусь с прототипом.