Ice Walker – Прорвёмся! (страница 50)

Изменив направление я стал двигаться так, чтобы спешащий ко мне боец закрыл меня от второго, скрывающегося за густыми зарослями колючек. Парень не обратил ровным счетом никакого внимания на мой маневр. Подойдя ближе, он попытался скользнуть ко мне и нанести удар ножом снизу. Эээ, нет, пацан, тут тебе не борцовский ковер, тут снег и трава под ним. На секунду он потерял равновесие, и я махнул своим клинком. Парень без труда отбил его своим, металл лязгнул о металл. А ведь опытный, сто процентов. Я шагнул назад. Парень быстро ударил ножом снизу справа и потом, вывернув кисть, одним движением длинно слева снизу вверх. Я снова отшатнулся назад и попытался подрезать ему запястье. Снова нож лишь рассек воздух. Я махнул ногой, пуская ему в лицо горсть снега, и тут же длинным выпадом попытался ударить ему ножом выше колена передней ноги. И чуть сам не получил ножом по голове, острый клинок противника всё же рассек мне шапку. Только рефлекторный боксерский нырок под руку спас меня от смерти или увечья, что, впрочем, одно и то же.

Когда увлеченный схваткой напарник молодого кавказца высунулся и стал виден как на ладони, я отпрыгнул назад и бросил в противника нож, который нелепо пролетел мимо и исчез в снегу. Глаза бойца расширились, когда он увидел, что я “с мясом” и кусками синтепона вырвал из кармана наган старого сидельца Шуры Нетребы. Он на мгновение замер, а я нажел на спуск. Грохнуло, парня переломило пополам и он рухнул в снег. Не останавливаясь, я перевел наган на напарника подло убиенного бойца и тоже на мгновение замер, парализованный ужасом. Тот уже целился в меня, лежа в снегу. Молнией промелькнула мысль, что Боб его всё равно не увидит из-за растительности, и я точно труп. Но второй не стрелял, дергая спусковой крючок. Я сбросил с себя оцепенение и несколько раз выстрелил. Не попал, с пистолетной стрельбой у меня туго. Кавказец заорал, упер приклад в снег и ударил по рукоятке затвора рукой наотмашь. Патрон, а может, гильза, вылетел в снег, затвор с лязгом встал на место. “Мне хана” — пронеслось в голове. Я перехватил левой рукой под правую, и, сдерживая надсадное дыхание плавно потянул спуск. Этот выстрел оказался удачным, противника развернуло словно пинком и он завозился на снегу, плюясь кровью на боку и суча конечностями. На негнущихся ногах я подошел поближе, наклонился, чтобы навести пляшущий в руках наган и вбил пулю ему в висок. Меня трясло как припадочного. Я развернулся и на подгибающихся ногах отправился проконтролировать первого. Тот стонал, держась за простреленную печень.

— Сука, нечестно, — услышал я.

Я выдохнул, согнувшись, чтобы угомонить бешено молотящееся сердце, потом выпрямился и подошел к лежащему парню.

— Вот нахуя вы за нами попёрлись? Чтобы честно прирезать дядьку, который тебе в отцы годится? Вы честно пристрелили старого казаха и спиздили наши шмотки? ЭТО честно? Пиздуй к гуриям, они, — я выстрелил последним оставшимся в барабане патроном ему в голову, развернулся и закончил, — заждались.

Потом на подгибающихся ногах и трясясь от вновь накатившего холода и отходняка, мы доковыляли обратно до леса, я нарубил дров, и пока хромающий Боб разводил огонь и готовил место под стоянку, я обшмонал трупы, снял с одного теплые и легкие резиновые сапоги с синтепоновым чулком, какие носят вахтовики на севере, для Боба. Себе тоже надыбал. Как ни странно, большому Бобу сапоги подошли, хотя сам бывший владелец габаритами не отличался. Может, у него было плоскостопие? Да пофигу, подошли и подошли. Одежду не снимал, она вся была угваздана кровью, побрезговал. Разжился разными мелкими полезностями, несколькими банками халяльной тушеной конины, с сожалением отметил наличие отсутствия сала. Спиртного тоже не было, совсем жаль. Трезвенники, небось, поэтому плохо кончили. А немного водочки для терапии нам бы точно не помешало. Напоследок нашел пакет с вареным мясом, по виду и вкусу точно как козлятина, привязанная нами к УАЗику. Она-она, “мамой килянус!”

Еще взял патронов, с удивлением увидев, что патроны не армейские, а Барнаульские, полуоболочка. Видимо, что осталось, тем и стреляли. Понял, почему меня не пристрелил напарник парня, с которым я дрался на ножах: видимо, после заполошной стрельбы он черпанул снега, который растаял на горячем оружии и застыл куском льда в спусковом механизме и затворе. А может, мягкий носик полуоболочечной пули смялся при перезарядке, и патрон перекосило. Не знаю, может и то и другое. Ну, опыт как и импотенция, приходит с годами… если доживёшь до такого счастья, конечно. Так что мне просто повезло. На возможность подхватить новую заразу в процессе сбора трофеев я откровенно начихал — вероятность загнуться от холода и голода уже непосредственно этой ночью была куда выше.

***

Еще сутки мы просто отдыхали. Пальцы на ногах Боб приморозил качественно, портянки местами просто примерзли к коже. Боб орал и матерился, я тоже. Этого кабана тащить придется на себе, факт. Проще сразу застрелиться.

Накормил его антибиотиками и обезболивающими, залили всё зеленкой, чтобы воспаление не пошло дальше. Но все равно, кожа на пальцах ног друга приобрела фиолетовый цвет, ногти почернели. Колено было опухшее, нога полностью не сгибалась и не разгибалась. Короче, положение “тушите свет”.

Так или иначе, а пришлось идти. Тащить на себе я его не мог, вырезали из небольшого деревца костыль. Перемотали колено брезентовой лентой, оторванной от “пончо” Боба. Еще день шли до Иртыша. Жратва снова почти закончилась. Но тут нам снова повезло: под одним из деревьев в снегу что-то завозилось, и я обнаружил двух тетеревов, тощих и больных. Глаза птиц были сильно воспалены, на них примерзли длинные мутные сосульки. Видимо, птицы сидели на высоком дереве, и оказались свидетелями яркого явления Полярного Лиса, которая и повредила им глаза. Ослабев, они упали, да так и остались в снегу, где мы их и нашли. Ну и, как водится, прекратили их мучения, пустив их на шурпу.

Около Иртыша подняли лося. Боб орал “стреляй”, бросил костыль и судорожно тащил из-за спины автомат. По какому-то наитию я его остановил, повиснув на руке. Лось, высоко задрав голову и косясь на нас глазом, ушел вниз по склону, а голодный и злой Боб орал как потерпевший. Я всерьёз думал, он меня пристрелит. Не, не пристрелил, патронов, видимо, пожалел. Доковыляли до склона, и я показал Бобу на зверя, размеренным шагом бегущего по льду. Еще через пару минут могучее животное легко взобралось на противоположный берег и скрылось в густых зарослях.

— Понял?! — злобно проскрипел я. — Он прошел, и мы пройдем. По следам и пойдем.

Перебрались на другой берег, дальше решили не ломиться через лес, так и пошли по кромке берега. Ну как пошли… Боб скрипел зубами, хромал на обе ноги, стонал, я иногда брал его на буксир, или поддерживал, если попадались большие снежные перемёты. С ногами у него всё было совсем тоскливо. Синтепоновые чулки сапог пропитались сукровицей, ноги снова стали мёрзнуть и дико болели. Боб едва ковылял, по щекам друга текли слезы, замерзая льдом на усах и бороде, которая уже просто превратилась в ледяной колтун. Я уже не мог ни сопереживать ни ужасаться, мозг и чувства словно отключились, сознание сузилось, я перед собой видел только ледяное поле замерзшей реки, глубокий снег и далёкую цель. Иногда Боб падал, и я даже не сразу это осознавал. Просто оборачивался, не находил его сзади, бросал барахло в снег и тащился обратно. Помогал подняться, тащил на себе, не позволяя сдаться. Боб скрипел зубами, иногда выл, но снова шел. Он всё-таки чемпион. Я волок на себе всё наше барахло, и не мог его выбросить — без него в этой ледяной пустыне нам хана. И если не дойдём — нам хана тоже. Но, так или иначе, еще через день к вечеру мы кое-как добрались до деревни.

Еще издалека почувствовали запах застарелой гари. Сердце зашлось от тревоги. Но дом наш стоял, из трубы шел дымок. Дома тёти Веры, и ещё двух домов рядом с нашим не было, из-под сугробов торчали только закопчённые печные трубы. Света в домах не было, окна были черны.

Мы хромали к дому по заметенной снегом грунтовке, когда над головами противно свистнула пуля и раздался далекий выстрел. Я даже не сразу осознал это. Боб вообще проигнорировал, точнее, не воспринял, настолько он был измотан. Кое как я утащил друга в густой подлесок, благо места были знакомые, и устроил привал. Закрутил его во все брезентухи, что у нас были, сунул под него поролон, скормил с ложечки банку мёрзлой тушенки и таблетки. Сил выяснять, что происходит просто не было. Нужен хоть короткий, но отдых. А потом я пойду в деревню. Еще одну ночь мы просто не переживем, зуб даю. От холода дрожь была уже где-то глубоко внутри тела, хотелось просто лечь и сдохнуть. А нельзя, нас жены с ребятишками ждут, им без нас тоже не жить, буквально.

У Боба снова поднялся жар. Его трясло в лихорадке, зубы лязгали, а в глазах исчезли остатки осознания. Я был в отчаянии. Но даже в такой ситуации я вырубился сидя у костра, правда, не на долго. Проснулся через некоторое время от мучительного холода и боли в затёкшей пояснице. Боб бредил. Вытерев выступившие злые слёзы я взял укорот, все патроны и отправился к дому. СВД бросил рядом с другом, потому что в ослабевших трясущихся руках габаритный карабин с оптикой был практически бесполезен.