Ибрагим Рахимов – Лаборатория «Денто-Генезис» (страница 1)

Ибрагим Рахимов

Лаборатория «Денто-Генезис»

Пролог.

Перед каждым, кто вступает в жизнь с огнём в глазах и вопросами на устах, расстилается бескрайняя карта возможностей. Она не имеет границ и масштаба. Одна её тропа ведёт в небо, к холодному сиянию звёзд и рёву двигателей, разрывающих гравитацию. Другая – вглубь, в немое царство атомов и квантов, где правят иные законы. Можно остаться на поверхности, в мире осязаемых форм и ясных смыслов: строить мосты, лечить людей, выращивать хлеб, писать законы или картины. Мир не делится на важное и второстепенное. Он делится на познанное и тайну. И каждая тропа, выбранная с искренней страстью и упорством, ведёт к своей собственной, неповторимой тайне.

Этот путь – лишь одна из бесчисленных нитей на том великом полотне. Он не про космос и не про кванты. Он про то, что ближе всего к человеку – про его собственную плоть. Про удивительную, до обидного хрупкую, и в то же время невероятно упрямую материю, из которой мы все сотканы. Про границу между живым и неживым, которую человечество пытается не пересечь, а понять и, в смелой надежде, осторожно сдвинуть.

Это история о трёх таких путниках. Их дороги, казалось бы, пролегали в параллельных вселенных. Один с юности смотрел вверх, на вершину медицинского Олимпа, где боги в зелёных халатах творят чудеса с сердцем и мозгом. Другой, прошедший долгий путь практика, достиг мастерства в искусстве чинить, замещать, восстанавливать – но в глубине души тосковал не по ремонту, а по настоящему созиданию. Третий – учёный – десятилетиями безмолвно беседовал с самой жизнью на языке клеток и молекул, в поиске ответов на вопросы, которые стоят перед человечеством.

Их объединила не общая цель, а общая проблема. Проблема, лежащая на стыке их миров: невозможность создать нечто, что Природа создаёт играючи, а Человек, со всем его умом, – лишь жалко пародирует.

Этот рассказ – не о гениальном открытии, осеняющем избранного. Он о другом. О том, как знание, накопленное одним, встречается с дерзким запросом другого и находит в третьем – молодом, амбициозном, но пока пустом сосуде – свою энергию и свою форму. О том, как гордыня уступает место уважению, а разрозненные усилия сплетаются в единую силу для достижения поставленной цели. О том, как грамотно намеченные планы позволяют решить сложные материально технические вопросы, без которых невозможно говорить о научных исследованиях.

Оборудование, помещение лаборатории в подвале и несколько пар горящих глаз могут стать мостом. Мостом между эпохами, между дисциплинами, между мечтой и реальностью.

Здесь не будет мгновенных триумфов. Будет рутина, пахнущая спиртом и пластиком. Будет горечь ошибок, оплаченных неделями труда. Будет столкновение характеров и поколений. Но будет и тихий, ни с чем не сравнимый восторг, когда в окуляре микроскопа, среди безликого клеточного моря, вспыхнут первые, робкие огоньки иного, заданного тобой порядка. Рождение смысла.

Это всего лишь один сценарий из мириад возможных. Одна попытка из бесконечного множества. Но в этой попытке, как в капле воды, отражается сама суть пути искателя: упрямое, нерациональное, прекрасное стремление не просто пройти по карте, а оставить на ней свой, пусть крошечный, неизгладимый след.

Приготовьтесь. Вы не увидите звёздных войн или разгадок мироздания. Вы увидите, как растут клетки. И как вместе с ними растут те, кто взял на себя смелость направлять этот рост. Это, возможно, не менее захватывающе.

Часть 1. Зарождение идеи

Глава 1

Он парил над бездной.

Вернее, он стоял на двухметровой подставке, вжавшись грудью в холодный металлический поручень, и смотрел вниз, в ярко освещенный колодец операционной. Но в его сознании это был полет. Под ним лежало человеческое сердце. Не символ любви, не мускулистый насос из учебника, а живой, трепещущий, влажный орган. Он был оголен, освобожден от грудины и перикарда, и каждый его вздох-сокращение отдавался в ладонях Артёма мелкой дрожью.

– Зажим, – голос Виктора Петровича Шевченко, ведущего кардиохирурга, был спокоен и негромок, как будто он просил передать соль. Но в этой тишине, нарушаемой только монотонным пиком аппарата искусственного кровообращения и шипением коагулятора, он звучал как указ.

Артём, второй ассистент, чья роль пока сводилась к «подай-подержи-отсоси», молниеносно среагировал. Его рука в стерильной перчатке метко вложила блестящий инструмент в раскрытую ладонь хирурга. Не было места мыслям о постороннем. Весь его мир сузился до этого окна в груди шестидесятилетнего мужчины, до алых всплесков на зеленой простыне, до магического танца пальцев Виктора Петровича, который вязал узлы на сосудах тоньше нити.

Операция шла уже три часа. Меняли аортальный клапан. Артём забыл о времени, о скованности в спине, о том, что его маска стала влажной от дыхания. Он ловил каждое слово, каждое движение. Вот Шевченко, сменив инструмент, тончайшим кончиком заводил искусственный клапан-протез, похожий на крошечную кольчугу из металла и полимера.

– Смотри, Громов, – не отрываясь от работы, произнес хирург. – Видишь эти створки? Биологические. От свиньи. Тело примет, не будет тромбов. Но это – ремесло. Выточили, сшили. А будущее…

Он замолчал, сосредоточившись на финальных швах. Артём замер, ожидая продолжения. Будущее – это нейроинтерфейсы, роботы-хирурги, генная терапия. То, о чем он мечтал.

– Будущее, – Шевченко откинулся, дав сигнал перфузиологу запускать сердце, – не за сталью и не за пластиком. Оно – за биологией. За тем, чтобы орган, который мы вшиваем, был не пришельцем, а своей же, родной тканью. Выращенной в пробирке. Или лучше – научиться запускать регенерацию прямо в теле. Вот где главный фронт. А мы с тобой пока… высококвалифицированные слесари.

Сердце под пальцами хирурга дрогнуло, зашевелилось, а потом забилось самостоятельно, мощно и ровно. Звук был глухим, влажным, самым прекрасным звуком на свете. Артём выдохнул. Слесаря. Да, но какие! Они только что вернули человеку жизнь. Настоящую, полноценную жизнь, а не просто возможность жевать.

Мысль о жевании вернула его с небес на землю. Вернее, в убогую реальность предновогоднего ужина, которая ждала его через пару часов. Отец. Опять будет говорить о клинике, о новых швейцарских фрезах, о том, как здорово вживил какой-нибудь титановый корень бизнесмену. Слесарь с бормашиной. Высококлассный, дорогой, но слесарь. Артём мысленно выстроил иерархию: наверху – боги вроде Шевченко, творящие магию на сердце и мозге. Где-то посередине – терапевты, диагносты. А внизу… те, кто ковыряется в зубах. Ремесленники.

– Спасибо, команда, – устало, но с удовлетворением сказал Шевченко, отходя от стола. Его глаза под прозрачным щитком встретились с взглядом Артёма. – Рвение есть. Руки, кажется, на месте. Но помни, что я сказал. Самые интересные открытия сейчас происходят не в операционной, а в лаборатории. На стыке. Ищи стыки, Громов.

Артём кивнул, переполненный благодарностью и гордостью. «Ищи стыки». Он искал. Листал журналы, смотрел лекции. Всё было либо запредельно сложно (генотерапия рака), либо банально (очередной гель для заживления ран). Нужна была идея для гранта. Яркая, прорывная, чтобы комиссия ахнула. Чтобы она стала трамплином в мир большой науки, а не в мир бесконечных «подай-подержи» в чужой операционной.

Через час, сменив окровавленный халат на обычную куртку, он выходил из сверкающего корпуса кардиоцентра в хмурый зимний вечер. В кармане телефона лежало не отвеченное сообщение от отца: «Приезжай поужинать. Мама манты сделала. Поговорить надо».

«Поговорить надо». Это всегда что-то серьезное. Или про деньги. Или про будущее. Артём вздохнул, поймал такси и, глядя на мелькающие огни, думал о биении ожившего сердца и о холодном, безжизненном блеске титанового импланта. Две вселенные. Между ними – пропасть. И он точно знал, по какую сторону этой пропасти хочет быть.

Глава 2

Кабинет Станислава Громова был другим святилищем. Не царством стерильной тишины и трепетной жизни, как операционная Шевченко, а пространством безупречного технологичного порядка. Здесь царил не запах крови и антисептика, а тонкая смесь аромата кофе, и чего-то едва уловимых – медицинских препаратов или, может, чистого страха, который пациенты оставляли на пороге.

Станислав откинулся в кресле своего рабочего места – за рабочим столом с монитором. Внимательно рассматривая снимок челюстей и будущую панорамную 3D-модель очередного пациента, которую он вертел мышкой. Изучая историю приема. Сейчас он был не хирургом, а стратегом, аналитиком. Пациент ушел десять минут назад. Подросток, Саша, пятнадцать лет. Спортсмен. Проблема – врожденное отсутствие верхнего бокового резца. Агенезия. Красивое слово для досадной пустоты, которая ломала не только улыбку, но и самооценку.

Станислав скользнул взглядом по безупречно белым цифровым снимкам. Кость узкая, атрофированная из-за отсутствия зуба-антагониста. Варианты? Ортодонтия – сдвигать зубы, закрывать промежуток. Долго, не факт, что идеально. Имплантация. Классика. Вкрутить титановый штифт, надеть коронку. Станислав мысленно уже видел этапы: синус-лифтинг, наращивание кости, установка импланта, формирователь десны, абатмент, коронка из диоксида циркония. Год работы. Десятки тысяч рублей. Идеальный, с инженерной точки зрения, результат. Белый, ровный, неотличимый от соседей зуб. Но не настоящий.