И. С. – Тайна белой вишни (страница 4)

Купин покачал головой.

– Он платил налом. Я помню, что он дал банкноты, как будто так проще. Попросил, чтобы я не оставлял следов на компьютерном чеке. Я не думал, что он планировал грязь. Он просто был уверен в себе. – Он опустил взгляд. – Я дал ему всё. И потом видел у Никиты спор с кем-то в поле. Я слышал: «Вы не получите их, если будете так вести себя». Потом был шум и ругань. Я думал, что это просто разговор. Я не представлял, что всё кончится полным молчанием.

Анна положила руку на журнал и подумала о людях, которые приходят и суют деньги в руки как в заговор: деньги – это способ молниеносного решения проблем, но и способ покрыть следы. Она решила спросить о визитке.

– На визитке были номера? – тихо произнесла она.

– Да, – ответил он, – но в конце номера были стерты последние две цифры. Кто-то умышленно. Я вырезал угол визитки и сунул в ящик, – он показал, где лежала половинка. – Там были инициалы «M.Х.» и слово «коллекционер».

Анна записала всё в блокнот. Деньги, визитка, мешковина, всё сложилось в схему, которая требовала проверки: откуда деньги, кто запрашивал саженцы, кто перевозил их глубокой ночью. Но вопросов становилось ещё больше: кто такой коллекционер и почему у него связи с теми, кто ставит подписи на актах?

– Ты видел кого-то ещё? Машина? Цвет? – спросила Анна.

Купин почесал подбородок.

– Машина чёрная. У него был водитель в толстом пальто. Остановились у пансиона «У Серёги». Я видел их снимавшими вещи. Но я думал: музей, коллекция. Люди собирают. – Он замолчал. – Потом ко мне приходил тот юрист, Алексей. Он просил у меня расписки, вроде как для документации. Я не дал. Я чувствовал, что это не чисто. Но деньги нужны, Анна. Помнишь?

Эта простая и горькая правда, когда человек попадает в сеть нужды, прозвучала как приговор. Купин не был злодеем, он стал пешкой в игре. Игра, в которой у каждого свои мотивы, и где перевод денег превращается в молчание.

Анна поднялась. Она знала, что нужно сделать – проверить банковские операции на имя поставщиков мешковины; спросить у директора пансиона, были ли какие-то странные гости; найти контакты коллекционера; и самое главное – запросить у нотариуса все недавние изменения в документах, касающихся земли Громовых.

– Спасибо, Миша, – сказала она. – Твои записи это не только деньги. Это доказательство. Не переживай, мы постараемся, чтобы всё было честно.

Купин кивнул, словно услышал молитву, что не всё потеряно. Он принёс чашку чая и сел рядом, и на его лице хотя и сияла усталость, но появилось маленькое облегчение: он сделал первый шаг – сказал правду. В этом городе признаваться было почти опасно, но молчать было дороже.

Когда Анна шла по улице, у неё в голове крутилась мысль: «Если у Харитонова есть деньги и связи, то у кого ещё есть мотивация? Кто готов платить за редкость, за устойчивость сорта? Кто думает о гектарных поставках?» Ответ был очевиден – фирмы. И одна из них, названная вскользь Павлом, «АгроВек». Это название нельзя было оставить без проверки: кто стоит за ним, кто в мэрии с ним близок, и кто в возрасте, где слова и чернила могут решать судьбы земли.

Она зажгла фонарик на мобильном и записала в блокнот: «Проверить пансионат; банковские переводы с датой 12/08; квитанции Купина; контакты M.H.; запросы в «АгроВек»; нотариус – акты 1976 и 1952». В её голове рождался маршрут, как маршрут следопыта: от аптеки до нотариуса, от нотариуса к директору пансиона, от пансиона к следу в архиве. Шаг за шагом ниточка превращалась в верёвку, и железная мысль укреплялась: чтобы распутать эту сеть, нужны будут люди, готовые смотреть в лицо правде.

Анна потянулась за пальто и пошла дальше – туда, где хранилась бумага, где жили подписи, где, быть может, и лежал дневник Никиты.

Глава 7. Приезд коллекционера

Пансионат «У Серёги» стоял на перекрёстке трассы и просёлка – низкий дом с вывеской, где ночевали дальнобойщики, приезжие лесорубы и те, кто не хотел объяснять, зачем он вообще едет в этот район. Комната на втором этаже, в которой он остановился, выходила на дорогу. Из окна было видно, как в ночи в кромешной тьме спускаются машины – ровные, неспешные, как приливы.

Когда Анна вошла в зал, он уже сидел у окна: высокий, в тёмном пальто, рубашка без броской отделки, на лице рассматривалось лёгкое безразличие. За его спиной стоял чемодан, аккуратно вдоль стены. Вокруг витал запах одеколона и дерзость перекрёстка московских и провинциальных троп. Он смотрел на гостей так, будто имел право на каждого, и это право было куплено. Харитонов поднял руку, как бы приглашая подойти.

– Мадам, – произнёс он ровно, – кажется, вы интересуетесь сельским хозяйством не понаслышке.

Его голос был ровный, с лёгкой южной гранью, которую Купин описал как «не наш». Анна не назвала себя сразу. Она знала, как вести игру: сначала слушать, потом уже ткнуть. Но в его глазах было не только хищничество коллекционера: была и выученная вежливость, и уверенность человека, у которого есть деньги и покупательская власть.

– Меня зовут Анна, – ответила она спокойно. – Меня интересует то, что вы купили у аптекаря. Мне кажется, это важно для всего города.

Харитонов усмехнулся. – Я покупаю многое, – сказал он. – Редкости. Реликвии. Семена, особенно редкие, представляют интерес не только коллекционеров. Они нужны и научным центрам, и ботаническим садам. Вы хотите, чтобы я объяснил экономику? Или вам важна романтика?

– Мне важна правда, – ответила Анна. – А правда сейчас пахнет деньгами и мешковиной.

Он наклонился вперёд, и его взгляд стал мягче, как у человека, который учитывает каждое слово собеседника.

– Смотрите, – сказал он. – Я не вор. Я платил. Я оформлял. Я не пришёл в ваш город за тем, чтобы ломать жизнь людям. Я пришёл за сохранением. Не всем же годам суждено уйти в землю. Мы можем сохранить генетику, уберечь от болезней.

– А кто сказал, что для сохранения нужно вывозить растения из их места? – спросила Анна. – Где граница между сохранением и ограблением?

– Граница в бумагах, – ответил он сухо. – В договорах. В лицензиях. И если вы мне покажете бумаги, говорящие, что эти саженцы являются музейной редкость, то я всё объясню. – Он посмотрел на неё с вызовом, будто предлагая: «Давай проверим».

– Бумаг нет, – сказала Анна. – Есть письма и договор 1952 года, там говорится: «не выкорчёвывать, не отчуждать». И есть люди, которые утверждают, что вам заплатили наличными.

Харитонов усмехнулся, но в его улыбке появилась тонкая тень раздражения.

– Наличные это удобный инструмент. А договоры вещи, которые можно трактовать. Я не люблю идеализм на языке права. Я люблю решения.

Тут в зал вошёл человек средних лет в небрежной куртке – неформальный посыльный Харитонова. Он подошёл к коллекционеру и прошептал несколько слов ему на ухо. Харитонов кивнул и обратился к Анне:

– Я понимаю вашу ревность к истории, мадмуазель… Анна? – сказал он, так мало заботясь о прозвучавшем имени. – Но вы должны понять, что если мы сажаем эти саженцы в ботаническом саду, вы делаете добро не только Городу, но и будущему. Может быть, тогда у вас появится спонсор на реставрацию библиотеки.

Предложение было рассчитано: в нём была и искра добра, и наркотик выгодного обмена. Анна почувствовала, как легко для некоторых людей обменять «память» на «реставрацию». Но она видела ещё и другой слой: в мягком «я дам» было скрыто «я куплю», и при покупке далеко не всегда сохраняют происхождение.

– Где находятся документы о покупке? – спросила она. – Чеки, уведомления, назначение средств?

– Это внутренние бумаги, – сказал Харитонов. – Я не хочу, чтобы в деревне на этом разводили шоу. Договоры лучше оформляются без лишних свидетелей.

– Тогда почему вы были у Купина с наличными? – надавила Анна. – Почему визитка со стиранием телефонных цифр?

Он улыбнулся в который раз, и на этот раз улыбка звучала как признание.

– Это были просто переговоры. Личные договорённости между коллекционером и локальными владельцами. У людей разные взаимоотношения с собственностью. Некоторые хотят сохранить, другие – купить, третьи – забыть. Я не вмешиваюсь в семейные драмы.

Анна встала. Её терпение имело пределы.

– Если коллекционер это цена, то мы должны знать хотя бы, куда ушли эти растения. Я пойду дальше, – сказала она. – И если вы не вор, то думаю, у вас не будет проблем ответить на вопросы полиции.

Харитонов посмотрел на часы медленно, как будто рассчитывая время.

– Полиция институция, – сказал он. – Я с ней сотрудничаю, когда надо. Но не стоит делать из мухи слона. Я приеду ещё раз. Может быть, мы найдём общий язык, и вы получите свою реставрацию.

Он встал, пожал руку Анне, холодно, по-деловому и вышел из зала, уходя в коридор. Его фигура исчезла под шум мотора. Он сел в чёрную машину и уехал, оставив за собой мягкий шлейф одеколона и тяжёлую тишину в зале.

Анна осталась сидеть и понимать, что её диалог с человеком состоялся не на плане морали, а на языке выгод. Её следующие остановки, пансионат и ночной маршрут у поля, должны были дать ей другие ответы. Харитонов уехал, но его следы остались: визитка, пачка наличных в аптеке, «47» на номере – всё это складывалось в линию, которой нужно было следовать.

Она вышла на улицу и внизу у крыльца пансионата увидела движение: двое мужчин сгружали в машину деревянные ящики, аккуратно упакованные под мешковину. Машина была чёрной. Номер – конец 47. Сердце Анны резко сжалось.