И. Намор – В третью стражу (страница 81)
— Мосье Лежён, чем это вы мне морочите голову? — В её нарочито спокойную речь вплелись не то чтобы истерические, но какие-то откровенно стервозные нотки. — Уж не возомнили ли вы себя, часом, Станиславским и Немировичем-Данченко? Система Лежёна… Не звучит! Самого
— Не верю!
— О! — Ну он ведь тоже не вчера родился, и «замужем не один год». — Какие мы слова, оказывается, знаем! Сергеевич он, мадмуазель, Константин Сергеевич! — Федорчука слегка мутило и поколачивало от усталости и еле сдерживаемого раздражения, которое вольно или невольно выплёскивалось вместе со словами, несмотря на все усилия сдержаться. — Веником убиться…умереть — не встать. Система принадлежит режиссёру Станиславскому. Но к нам она, мадемуазель, никакого отношения не имеет, даже если бы принадлежала востоковеду Алексееву[244]. толку от нее в пении всё равно с гулькин хрен. А у нас именно что певческая сцена. И тут не то, что там! — В сущности, он говорил правильные вещи, но, к сожалению, к ним примешивалось слишком много эмоций — его и ее — чтобы она его услышала. — В обычной жизни, мадмуазель, вы ужасно привлекательны и раскованы. Просто красотка кабаре и звезда шантана. Но как только становитесь к роялю — всё. Туши свет. Съёжится вся, скукожится, задеревенеет — хошь пили, а хошь строгай.
«Тоже устал, — поняла Татьяна, — и в чем-то прав, но…»
Но ее несло точно так же, как и его.
— Мне что, сплясать для вящего эффекта? — Вообще-то он ее ни о чем подобном не просил, даже напротив, но, начав «во здравие», не могла уже остановиться. — Хочешь, «цыганочку» сбацаю? — Жаннет повела плечами и развёрнутой
«Эк его!» — К кому она обращалась? Был ли это риторический вопрос, или она уже смирилась со вполне шизофреническим симбиозом зрелой москвички и сопливой парижанки?
А его действительно проняло, но не тот был Федорчук человек, чтобы поддаться. Ни демонстрация силы, ни лесть, ни такие вот провокации ожидаемого эффекта не вызывали. Но и без ответа не оставались.
— Угу. — Кивнул Виктор мрачно, вполне оценив силу воздействия женских чар. — Тоже мне Мата Хари, или кто там танцевал в шантане? Хочешь эффект усилить? Тогда не размахивай руками. Плавный еле заметный жест, поворот ладони… раскрытую ладонь к груди. — Он совершенно неожиданно для нее снова заговорил ровным, ну почти ровным, голосом, нейтральным, насколько мог, тоном. — Вспомни, Жаннет,
«Бог мой! — Поняла вдруг Татьяна, наблюдая за Федорчуком из глубины глаз Жаннет, — Он же опять забыл сколько мне лет!».
И мысль эта, как ни странно, сначала заставила ее «покраснеть», но не внешне, разумеется, а где-то там, внутри себя, где она виртуозно прятала теперь от окружающего мира все, что этому миру знать о ней не полагалось. Итак, Татьяна подумала, затем «покраснела» и смутилась, заметила свое смущение, и не на шутку разозлилась. А злость это такое скверное чувство, что даже когда злишься на себя, выливаешь на кого-нибудь, кто первым подставится. Здесь и сейчас, впрочем, и выбирать было не из кого.
— Между прочим, меня учили классическому «бельканто». — Гордо, и, с точки зрения Виктора, несколько комично, вздёрнув подбородок, ответила Жаннет. — А у тебя что, милый? Три класса и два коридора Мухосранской музыкальной школы по классу балалайки? Паганини трёхструнный!
— Вообще-то я… — Разумеется, он чуть не повелся. Хотел сказать, что родился и вырос в Ленинграде, а не абы где, но чуть это чуть и есть. Не повелся, хотя и рассвирепел. — Петь тебя учили! Голос ставили! — Собственный голос Виктора приобрёл какое-то змеиное звучание, хотя предполагалось быть всего лишь вкрадчивым. Его сарказм не находил выхода в привычной «мужской» лексике, и компенсировал это обстоятельство изменением тональности. — Так иди на радио, диктором, со своим поставленным голосом. Там можешь личиком играть и «образок лепить»[246] перед микрофоном — он не удержался и вернул «шпильку» — хоть до посинения.
— И пойду! — На самом деле, идея была здравая. Нет, не диктором, конечно, но вот про радио и, может быть, даже кино следовало подумать.
Ну, она ведь не просто так карьеру в своей фирме сделала. И то, что «осела» на кадрах, так то был компромисс между деньгами, рисками и трезвым пониманием сложившейся в руководстве компании иерархии. Качества, без которых топменеджер состояться не может, у Татьяны вполне присутствовали. И если она об этом на время забыла, так это было всего лишь «похмелье» после «переноса». Но после того как Олег ей это перед поездкой в «домик в деревне» весьма грамотно разъяснил, она в себя снова поверила, а поверив, приняла к сведению. Проблема в том, что опыт этот совершенно не подходил к освоению искусства вокала.
— И пойду! Только бы тебя не видеть! — Заявила она, ярясь и скандаля, одной стороной своей натуры, скажем так, французской, и, обдумывая «богатую» идею, другой. — Надоел, хуже горькой редьки! Мужлан! Хам и фанфарон! — Все три эпитета, что называется, мимо кассы, но когда это логика правила в «семейных сценах», а сцена получалась вполне семейная. — Только ума и хватает, что тонкую артистическую натуру по адресу «на» послать.
— Куда я тебя послал? — От такой несправедливости Федорчук буквально «взвился», разом забыв обо всех «взятых на себя обязательствах». — Ещё не послал ни разу. Но если пошлю, ты не пойдёшь, а побежишь! — И добавил, вздохнув. — А я впереди побегу, дорогу показывать. И кое-кто меня пенделями подгонять будет. И поделом.
— «Душераздирающее зрелище» — голосом ослика Иа прокомментировала Жаннет — С удовольствием погляжу на это… Но Татьяна уже «натягивала удила». — И даже поучаствую. Хотя, боюсь, не протолкнуться будет среди других претендентов…
Откровенно говоря, настроение у Виктора было такое, что он с удовольствием сейчас полаялся бы с кем-нибудь, что называется «до рукомашества». Но с Таней ссориться очень не хотелось. По многим причинам. И, наступив на горло собственной песне, он решил. это дело тихо «слить».
— Извини, — сказал он и даже улыбку из себя выдавил. — Сорвался. Я, видишь ли, тоже не совсем профессионал в этом деле, но, если подумать, советы давать имею полное право. Я тебя со стороны оцениваю. И то, что я вижу, мне пока не нравится. И ключевое слово здесь не «мне», а «пока». Прости, Танюша, старого дурака … — Он криво усмехнулся, представив, как «смотрятся» эти слова в его нынешних устах. — Давай лучше перерыв сделаем. Коньячку по капельке выпьем — для общего тонуса, о постороннем поболтаем…
Виктор встал из-за рояля и, ловко освободив от пробки пузатую бутылку с затейливой надписью на этикетке, плеснул по капельке в два коньячных бокала. Один из них он с лёгким поклоном протянул Жаннет.
— Не буду я коньяк! — «Отходя», буркнула Татьяна, которой ругаться вдруг совершенно расхотелось. — И вообще, не слишком ли много вы все пьете? — Прищурилась она, коснувшись одной из наиболее болезненных в их «общежитии тем». В конце концов, если бы не алкоголь, то и она, может быть… — Дорвались? Молодость вспомнили! Алкаши-любители! — сказала уже по-русски и уже не «Жаннет», едва не предоставив бокал силе земного притяжения. Но все-таки удержалась, не треснула об пол, но зато автоматически потянулась к лежащему на столике серебряному монстру-портсигару Виктора, и, как и следовало ожидать, наткнулась на ироничный взгляд синих глаз.
— А ты-то куда руки тянешь? — Усмехнулся он, пододвигая тем не менее, портсигар поближе к Татьяне. — Эх, нет на тебя ремня! И так голос «сиплый», а ты его ещё и никотином посадить хочешь? Вредительница! Пятьдесят восьмая статья, никак не меньше!
— Типун тебе на язык! — Упоминание
Однако по существу Виктор был прав.
«Он прав, — решила Татьяна, с этим «образом» пора заканчивать».
Притворно надув губы, Жаннет поискала глазами что-нибудь увесистое и решительно направилась к лежащей на рояле тяжёлой папке с нотами. Поудобнее перехватив её двумя руками, мадемуазель Буссе постаралась «незаметно» зайти Федорчуку за спину. Тот, внешне поглощённый процессом смакования ароматной турецкой папиросы, внезапно сделал шаг в сторону, уходя с линии «атаки», повернулся через правое плечо и мягко перехватил левой рукой уже занесённую для удара папку.