И. Намор – В третью стражу (страница 69)
— Тридцать седьмой, я вас правильно понял? — И взгляд холодных, ставших сейчас почти стальными глаз.
«Тридцать се… ох! Его же в тридцать седьмом, кажется… Совпадение?!»
— Да.
— Великолепно! Fine a l'eau[175]! — Бросил он коротко портье.
— Куда прикажете? — Ничуть не удивившись, спросил портье.
— В тридцать седьмой номер. — Ответ фон Шаунбурга прозвучал уже от лестницы.
— Изволите, что-нибудь еще?
— Да, пожалуй, — не оглядываясь, ответил Баст. — Две большие чашки cafe au lait[176]…
«Alboche[177]… — раздраженно подумала Жаннет, сразу оценившая жест Шаунбурга. — Что с колбасника взять? Si sabrer[178]… галантен до ужаса, а по большому счету, ну кто я такая, чтобы для меня кофе заказывать?»
— Представите меня своему der Chef[179] и идите… отдыхать, — сказал фон Шаунбург, словно подслушав ее мысли.
«Что и требовалось доказать…»
Первый этаж, второй… Немец шел, как заведенный. Казалось, случись оказия, он так и до неба будет шагать.
Третий этаж. Коридор. Потертая ковровая дорожка гасит звуки шагов. «? 37».
— Здесь.
— Я вижу, — кивнул Шаунбург и отошел чуть в сторону. — Прошу вас, фройлен.
Жаннет постучала, услышала голос Штейнбрюка — «Войдите!» — и толкнула дверь.
— Густав, — сказала она, переступив порог. — Я рада, что ты не спишь. Это Карл, — указала она на вошедшего вслед за ней Себастиана. — Думаю, вам есть о чем поговорить. А, я, пожалуй, пойду спать…
— Да, милая. — Улыбнулся товарищ корпусной комиссар, как если бы приходился Жаннет добрым дядюшкой, а не всесильным начальником. — Отдыхай, а мы пока с господином …
— Ригг. — Чуть склонил голову Баст. — Карл Ригг, к вашим услугам.
— Густав Мейнерт, — протянул руку Штейнбрюк.
«Цирк… Шапито».
Разумеется, Штейнбрюк понимал, с кем имеет дело. Знал, ждал… почти всего ожидал от опасного и в меру таинственного человека по имени Себастиан Шаунбург, но реальность превзошла ожидания. И этот гребаный der germanische Mann[180] сумел удивить Штейнбрюка — жизнью битого, наждаком тертого и огнем пытанного разведчика-коммуниста. Семь человек «наружки», много это или мало? Вечером, в непогоду, на полупустых улицах чужого города — когда любой человек торчит, как мишень в тире — этого должно было хватить за глаза, но не хватило: фашист увел das kleine Luder[181], как вор бумажник. Ловкость рук, господа-товарищи, ловкость рук… и никакого мошенничества. Быстро, красиво, на глазах у обалдевшей от такой наглости публики.
«Твою мать!» — Выругался по-русски Отто Оттович и закурил очередную папиросу, но табак не помогал. Во рту было горько и сухо, а на дворе сырая холодная ночь, и совершенно непонятно, как ко всему этому относиться. То ли пора уже бить тревогу, то ли обождать до утра — авось, обойдется, как говорят русские Genossen…
В дверь стукнули. Коротко, нервно, поспешно — явно на бегу… Тревога? Вероятно, да, но такая, мать ее, тревога, когда поздно уже что-либо предпринимать. Бежать? А зачем, собственно? В кармане пиджака у Штейнбрюка лежали «подлинные» документы на имя Дмитрия Вольдемаровича Паля — русского немца, профессора московского университета, находящегося в Бельгии на вполне законных основаниях. Да, и в любом случае, не успел бы. В дверь постучали — он только и успел, что вернуться к столу, стоящему в глубине просторного номера, и сесть на стул. Даже папиросу новую — взамен измочаленной в зубах — закурил. Достал из портсигара, зажег спичку, прикурил, задул огонь… и в этот момент снова постучали в дверь номера. Стук, однако, был совсем другой: тихий, вежливый, как бы извиняющийся.
«Не он… но, может быть, она?» — Впрочем, если даже это и Жаннет, то пришла она к нему не одна, сомнений у Штейнбрюка на этот счет не было. Не стал бы наблюдатель такую «панику» изображать, в случае …
— Войдите! — Громко сказал Отто Оттович, и дверь качнулась внутрь комнаты.
На пороге стояла Жаннет, а рядом с ней…
Ну, что ж, словесный портрет «садился» на фигуранта, как хорошо сшитый костюм. Да и фотография, единственная, оказалась подлинной.
— Густав, — сказала Жаннет, как-то не слишком уверенно переступая порог. — Я рада, что ты еще не спишь. Это Карл, — и она чуть повела подбородком в сторону вошедшего вслед за ней Шаунбурга. — Я думаю, вам есть о чем поговорить. А я, пожалуй, пойду спать…
— Да, милая. — Кивнул ей с улыбкой Штейнбрюк. — Отдыхай, а мы пока с господином …
— Ригг. — Чуть склонил голову фашист, с любопытством рассматривая своего будущего собеседника. — Карл Ригг, к вашим услугам.
— Густав Мейнерт, — протянул руку вставший со стула и шагнувший навстречу немцу Штейнбрюк. Это был еще один его псевдоним.
— Bonne nuit! — Сказала по-французски Жаннет и, повернувшись, вышла, оставив дверь открытой.
— Der ruhigen Nacht! — Пожелал ей по-немецки спокойной ночи Шаунбург.
Штейнбрюк промолчал. А через мгновение в проеме двери вместо девушки появился официант из ресторана. Он вежливо пожелал, господам, доброй ночи и, поставив на стол коньяк, сельтерскую, сахарницу, молочник и две чашки с кофе, поспешил оставить мужчин одних. Вот он закрыть за собой дверь не забыл.
И Штейнбрюк его не разочаровал. Вообще, следует отметить, что несмотря, на общую нелюбовь к товарищу Сталину лично и к коммунистической партии в частности, имелись у Ицковича некоторые весьма укоренившиеся сантименты по отношению к «комиссарам в пыльных шлемах». Шло это еще из детства, от рассказов «пламенного революционера» дяди Давида, командовавшего в гражданскую партизанским отрядом где-то в восточной Сибири, и весьма художественных повествований другой персональной пенсионерки — тети Цили Бунимович, приходившейся Олегу на самом деле седьмой водой на киселе, но имевшей партийный стаж аж с одна тысяча девятьсот одиннадцатого года, когда она юной гимназисткой вступила в партийную организацию Бунда[182] в Вильно. Разумеется, взросление, эмиграция, открытие архивов и всякие разоблачения, хлынувшие в эфир и на бумагу с началом перестройки, изменили его взгляды, но что-то — вопреки логике и доводам разума — все же оставалось глубоко запрятанным в сердце, душе, или еще где — да хоть бы и в подсознании, — и теперь Ицковичу, неожиданно попавшему в это самое «прекрасное и ужасное» время, совсем не хотелось оказаться разочарованным. По идее, им всем — ему и ребятам — было бы куда легче, окажись асы советской разведки на поверку «шлюмперами»[183] и дураками. Но верить в это почему-то никак не хотелось, и Олег был теперь даже рад, что Отто Оттович оказался никаким не говнюком, а, как и следовало ожидать, крепким профессионалом с железными нервами и хорошей ясной головой. Тем интереснее было с ним «играть», и тем почетнее — его, Штейнбрюка, переиграть.
— Разумно. — Кивнул Штейнбрюк. — Но возникает вопрос, зачем вам, в таком случае, нужна фройлен Боссе?
— Мой каприз, — откровенно усмехнулся Баст и посмотрел собеседнику в глаза. — Но, знаете, герр Мейнерт, если кому-нибудь придет в голову, ловить меня на ее прелести… hupen[184] — оскалился он, нарисовав в воздухе указательным пальцем правой руки то самое, о чем говорил. — Я буду крайне разочарован.
— Создается впечатление, что вы нас, то ли провоцируете, то ли испытываете… — Сейчас Штейнбрюк как бы размышлял вслух, и Баст решил ему не мешать. Пусть подумает. Ведь думать не вредно, не так ли?
— Вы, в самом деле, хотите сделать из нее певицу? — После затянувшейся паузы спросил Штейнбрюк.
— Не знаю. — Равнодушно пожал плечами фон Шаунбург. — Разумеется, с ее Wackelpudding[185] можно и в кордебалет… но это будет как-то неправильно, не находите?
— А что правильно? — Поднял бровь Штейнбрюк.
— Вернуться к обсуждению общих принципов нашего сотрудничества и забыть как страшный сон о возможности, не дай бог, пробовать завербовать кого-то из чужой команды.
— Считаете, господин Шаунбург, нам вас не завербовать?
— Ф
Штейнбрюк удар выдержал, чем еще раз доказал, что не случайно оказался на столь высоком посту в военной разведке СССР. Он тоже усмехнулся, как бы показывая, что оценил осведомленность противоположной стороны, но ни о чем, из сказанного раньше, не сожалеет. Кем бы он был, если бы не попробовал выиграть «на шару» хотя бы пару дополнительных очков?
— Думаешь, они нам поверили? — спросила Татьяна и достала из сумочки маленький кожаный портсигар, который вечность назад — вчера утром — подарил ей Ицкович. Ему надоело смотреть на то, как она мучается с сигаретными пачками. — До сих пор поверить не могу…
«А пора бы уже…»
Ну что ж, на самом деле это был один из самых животрепещущих вопросов, и от ответа на него зависело все — буквально все — остальное. А вопрос этот, вполне гамлетовский, следует заметить, формулировался на удивление просто: «А ты кто такой!?»
Ну кто ты такой, Олег Семенович Ицкович, в самом-то деле, чтобы тягаться с самим корпусным комиссаром Штейбрюком, руководившим особым отделом армии на Западном фронте еще в грозном 1919 году? И вообще, кто вы все такие, граждане «попаданцы», чтобы надеяться переиграть сразу двух самых «эффективных менеджеров» эпохи, советского и немецкого? Вопросы эти витали вокруг, как неприкаянные души, с того самого момента, как все трое — или теперь уже следовало говорить о пятерых? — решили сыграть в покер с «железным веком» и, разумеется, не на деньги, а «на все».