И. Намор – Техника игры в блинчики (страница 53)
"Умеет, — отметил про себя Никольский. — Недаром на ПУ РККА выдвигался… Не солдафон…"
— Итак, — Розенберг был высок и хорошо сложен. Двигался легко. По-русски говорил без акцента, хотя родным языком для него был то ли польский, то ли немецкий. Биография его не афишировалась, и даже сотруднику НКВД Никольскому трудно было судить, что в ней правда, а что ложь. Но то, что этот европейски образованный и аристократически воспитанный человек уже двадцать лет выполняет весьма деликатные разведывательно-дипломатические миссии высшего партийного руководства, он знал.
— Итак, — разумеется, это был вопрос, хотя и не обозначенный интонацией.
— Ситуация под контролем, — ответил Никольский.
— Я бы хотел услышать более определенный ответ, — сказал от окна командарм. Он простецки присел на подоконник и следил за разговором оттуда.
Сидел, крутил в пальцах спичку. Спокойный, внимательный. Слушал, демонстрируя отменную выдержку, но тоже нервничал. Теперь вот заговорил.
— Проводится работа по агентурному вбросу информации, компрометирующей троцкистов вообще, и ПОУМ в частности, — Никольский решил, что в нынешних обстоятельствах наиболее уместна такая — несколько "казенная" и обезличенная по форме речь. — Намечены и осуществляются оперативные мероприятия, направленные на недопущение…
— Лев Лазаревич! — неожиданно улыбнулся Розенберг. — Не надо "мероприятий"! Скажите лучше, как вы считаете, ПОУМ выступит? Я имею в виду вооруженное выступление.
— При определенных обстоятельствах, несомненно, — врать не следовало. Розенберг и сам, наверняка, умел "читать" расклад сил.
— Почему же они не выступили до сих пор? — спросил Якир.
— Потому что существует мнение, что вооруженное выступление будет на руку националистам, — Никольскому не хотелось этого говорить, но в этом кабинете трескучие фразы из передовицы "Правды" не пройдут. Другой уровень осведомленности и ответственности, да и власти…
"Власть кружит головы? Хорошо, если так…"
— Ну, что ж, — кивнул Розенберг. — В этом заключено гораздо больше правды, чем нам хотелось бы.
Знать бы еще, что он имел в виду…
— Да, — согласился Якир. — Это серьезный довод. Одно дело сломать их сразу и бесповоротно, и совсем другое — ввязываться в долговременный вооруженный конфликт.
— Красной Армии в нынешних обстоятельствах делать этого категорически нельзя, — Розенберг отошел к письменному столу и открыл портсигар. Курил он, как заметил Никольский, не папиросы, а сигареты. Он и вообще выглядел европейцем, вел себя как европеец, говорил, одевался… Возможно, и думал. Портрет дополняла молодая жена — фактически официальная любовница — красавица-балерина Марьяна Ярославская.
— Как долго будет себя сдерживать руководство ПОУМ? — спросил он, закуривая.
— Будет зависеть от того, как поведет себя компартия, — сразу же ответил Никольский. — Чью сторону займут анархисты. Что скажет завтра на суде в Париже Зборовский…
"Или кого еще арестуют в Москве…" — но этого Никольский, естественно, вслух не произнес. Он много лучше других представлял себе, что сейчас происходит в Москве. Знал, например, что второй открытый процесс над троцкистами, который должен был состояться еще в декабре, так и не состоялся. Но и это, если подумать, ни о чем еще не говорило. Теперь могло случиться все, что угодно. Абсолютно все…
— Много переменных, очень сложно предугадать, кто и как вмешается в развитие событий, — вот что он сказал вслух.
— Я приказал не вмешиваться в дискуссии и держать видимость нейтралитета, — Якир потянулся было к карману — хотел, наверное, достать папиросы — но руку остановил на полпути. Сдержался. — Нам открытый конфликт ни к чему. Во всяком случае, не сейчас.
— Согласен с вами, Иона Эммануилович, — аккуратно выдохнув дым, подал свою "реплику" Розенберг. — Троцкий, к слову, тоже старается сгладить конфликт. В "Вестнике оппозиции" громы мечет, но в шифротелеграммах просит "товарищей из ПОУМ" не спешить, чтобы, как он пишет, "не погубить дело революции".
"Интересно, — сделал заметку Никольский. — Это он специально мне намекнул, что и помимо меня каналы имеет?"
— Террор, однако, на убыль не идет, — возразил он.
— А террор к делу не пришьешь, — усмехнулся в ответ Розенберг. — Никто ведь ответственности на себя не берет.
— Да, — кивнул Якир. — Не эсеры…
— Не эсеры… — задумчиво повторил за Якиром Розенберг. — В восемнадцатом году…
Никольский знал, что происходило в 1918 году, но он был не Дзержинский, и заходить так далеко, как зашел "Железный Феликс", себе позволить не мог.
— Мы работаем над этим вопросом, товарищ Розенберг, — сказал он.
"Но повод просто замечательный…"
— Однако, — добавил Никольский, едва только уловил искру понимания, промелькнувшую в глазах посла. — Пока мы не создали более благоприятных обстоятельств… было бы крайне желательно, чтобы товарищ командарм 1-го ранга переговорил с военным руководством поумовцев и вообще с военными… Выехать с инспекцией в войска, произнести речь…
— Неплохая идея, — согласился Якир. — Но в данной ситуации мой выезд в войска может быть интерпретирован в отрицательном смысле.
— Повод можно создать, — осторожно возразил Никольский, видя, что Розенберг не вмешивается. Покуривает у письменного стола, слушает, но молчит.
— Например? — а вот Якир, судя по всему, воодушевился, он увидел путь к реальному действию и готов был осуществить его в разумных, разумеется, пределах.
— Под Саламанкой возник тактический тупик…
— Вечная ничья, — усмехнулся Якир. — Но мы, я думаю, способны переломить ситуацию, и мы ее переломим.
— Вот и повод, — осторожно предложил Никольский. — Там как раз сильны позиции ПОУМ и Дуррути.
— Повод неплох, но недостаточен, — покачал головой командарм. — В военном отношении Мерецков вполне способен справиться с ситуацией и без моего вмешательства. Люди это знают.
— Может, посещение госпиталей? — предположил тогда Никольский.
— Для командующего армейской группой повод мелковат, — вмешался в разговор Розенберг. — Но туда едет с концертом Виктория Фар, и это меняет дело.
— Виктория Фар… — ну, Якир не мог не знать, что она в Испании. В армии только о ней и говорили, но, видимо, ему такой вариант в голову не пришел.
— Сегодня она выступает в Мадриде, — сказал между тем Розенберг. — А вы… ведь может случиться, что вы были заняты, Иона Эммануилович? Командующий — человек загруженный… Мы с Марьяной примем ее здесь, а послезавтра вы могли бы встретить ее на концерте… Где она выступает? — повернулся он к Никольскому.
— В госпитале Эль-Эспинар, товарищ Розенберг, — сразу же ответил Никольский. — Это как раз Саламанкское направление.
— Ну, вот и повод, — кивнул Розенберг. — И госпиталь, и направление, и мадемуазель Фар.
— Да, пожалуй, — согласился Якир и все-таки закурил.
"Не подведи, Федя!" — взмолился мысленно Никольский, глядя на то, как закуривает командующий.
Если бы он верил в бога, богу бы и помолился. Но он не верил ни во что. Теперь уже — даже в коммунизм. Оставалось надеяться на людей.
3.
— Ну! — глаза сверкают, и сини в них сейчас гораздо больше, чем обычно.
И прилив крови к лицу ей тоже идет.
"И куда подевалась наша аристократическая бледность?"
Ну, и в довершение картины, наблюдались еще и трепещущие крылья носа — почти "прозрачные крылышки феи" — и "бурно вздымающаяся грудь"!
— Ты давно смотрелась в зеркало? — Федорчук даже прищурился, чтобы удержать в себе, а значит — скрыть от нее рвущиеся на волю любовь и восхищение. Впрочем, под синими стеклами очков хрен что разглядишь.
— Не заговаривай… те мне зубы, месье! — она тоже прищурилась, и теперь там, в тени длинных ресниц посверкивала сталь драгунских палашей. — Ну?!
— Баранки гну! — по-русски ответил Виктор.
Это он зря, конечно, сказал, несмотря даже на то, что они оставались одни, а стены вокруг — толстые. Достаточно одного раза, чтобы посыпались все легенды и все тщательно выверенные "внутренние конструкции". Но сделанного не воротишь, и на старуху бывает проруха.
— Ты, что! — взвилась Татьяна. — Совсем крыша поехала?!
Возмутиться возмутилась, и лексикон, что характерно, весьма определенного свойства вдруг всплыл, но все это шепотом, едва ли не беззвучно.
"Н-да… и кто же эта та, кто, так владеет движениями души, Татьяна или Жаннет?"
Жаннет как будто легкомысленнее, но это только кажется. Виктор в этом успел уже отчасти разобраться. Француженка действительно была молода и несколько излишне "весела", но одновременно заметно упрямей и, если так можно выразиться, упертей Татьяны. И коммунисткой-подпольщицей, а затем советской военной разведчицей была именно она, а не менеджер по персоналу Татьяна Драгунова. Однако дела обстояли куда более замысловато, чем можно заподозрить, исходя из простой схемы: "вселенец" — "донор". Виктор и на себе это чувствовал, и в Татьяне видел. Виктория Фар не только по имени, но и по существу не являлась уже ни Татьяной, ни Жаннет, хотя личность "вселенки" и доминировала. Однако изменилась и она, и, вероятно, по-другому и быть не могло: другая жизнь, другие люди.
— Извини, — сказал Федорчук по-французски и обнял Викторию. И поцеловал. С закрытым ртом говорить невозможно.
— Все, все! — остановил он ее, когда поцелуй себя "изжил" — не продолжать же, в самом деле, до завтрашнего утра!