И. Намор – Техника игры в блинчики (страница 50)

Шаунбург бросил взгляд вверх. Верховой ветер гнал там, — в вышине, — темную вереницу туч…

"Грозовой фронт… Эль Греко… Scheisse!"

Все-таки давний сантимент к республиканской Испании глубоко засел в душе и памяти Олега Ицковича, являвшегося, как ни крути, доминирующей личностью в странном симбиозе еврея из двадцать первого века и немца из первой трети двадцатого.

"Испания… Как много в этом слове…"

И что бы там не говорили, но для советской молодежи его поколения Испания — это "Гренада" Светлова, "Но пасаран", Долорес Ибарури, летчики — Герои Советского Союза, "Герника", и всякие личные подробности — у каждого свои — до кучи. В Израиле, где позже жил Ицкович, крайне популярны были имена командарма Штерна и комкора Смушкевича, хорошо показавших себя в Испании вообще и при обороне Мадрида в частности. Однако для самого Олега, гражданская война в Испании — это прежде всего тетя Соня Левитанская, мамина старшая сестра, жившая в Москве. У Софьи Левитанской, майора Советской Армии в отставке, были два ордена "Красного Знамени" и Орден Ленина. И вот что характерно, своего "Ленина" она как раз за Испанию и получила. А чем она там занималась, никогда толком не рассказывала. "Переводила", — отвечала тетя на расспросы молодежи, но разве простых переводчиков награждают такими орденами?

А теперь Олег Ицкович, ее племянник, одетый по случаю, как комиссар то ли легендарного, то ли "пресловутого" 5-го полка, стоит на горной дороге в сердце Испании и караулит, пока другой "товарищ" допрашивает настоящего республиканца, кем бы тот по своим убеждениям ни был: сталинистом, троцкистом, анархистом или вовсе добропорядочным социалистом европейского разлива. Такой, понимаешь, поворот судьбы, и придраться, вроде бы не к чему. После задушевных бесед с "другом" Гейдрихом, не ему, Шаунбургу, удивляться.

"Судьба".

Баст выкинул окурок в пропасть, и достал из кармана портсигар…

"Много курить вредно… лучше подышать по-китайски… горным воздухом…"

Сигарет оставалось мало, но это не беда. В карманах убитых республиканцев какой-нибудь табачок найдется наверняка. Другое дело, что мысль про китайскую дыхательную гимнастику, судя по всему, пришла на ум не случайно. Подсознание постаралось или еще что, но вопрос, которым все это время задавался Баст, неожиданно нашел вполне очевидное решение. Дело в том, что кому, как не Басту Шаунбургу, знать, что созданный им "Философский кружок" весьма далек, к сожалению, от того, чтобы считаться полноценной боевой организацией. Конспирация конспирацией, но, как говорится, слишком узок был их круг… Вот и ломал Шаунбург всю дорогу голову, кого же это выслала ему в помощь Цисси Беркфреде, ведь всех членов организации — а их пока по пальцам пересчитать было можно — Баст знал, если не лично, то, во всяком случае, по подробному описанию. Но Мигель…

"Он что, даже имени не сменил?!"

У "крошки Даддль" — Надины фон Хёлтей — был двоюродный брат Михаэль Абт. В двадцатые годы Михаэль служил в Рейхсвере, откуда вылетел в двадцать девятом в звании оберлейтенанта за мордобой, учиненный по пьяному делу в берлинском кабаке. Ну, а затем Михаэль стал профессиональным наемником. И, если Шаунбургу не изменяла память, последовательно воевал сначала в Китае у Чан Кай Ши, потом в Южной Америке, — мать Абта происходила из знатного испанского рода, осевшего в Мексике чуть ли не два столетия назад, и он свободно говорил по-испански — и снова в Китае…

"А теперь, значит, решил заняться философией?"

Получалось, что так, но о том, что Михаэль Абт присоединился к "Кружку", Баст не знал. По-видимому, просто не успел узнать, часто находясь в последнее время в длительных заграничных командировках…

"Бывает и так", — Шаунбург закурил и пошел осматривать окрестности.

Как и следовало ожидать, кроме двух полупустых пачек паршивых сигарет и початой бутылки деревенского вина, ничего интересного в районе шлагбаума не нашлось. Возможно, еда и какие-нибудь любопытные документы могли обнаружиться в "пастушьей избушке", но ее оккупировал занятый делом Мигель, и Шаунбургу идти туда пока не хотелось. Поэтому он сделал несколько глотков прямо из горлышка и вернулся к автомобилю. Подняв шлагбаум, передвинул "Фиат" вперед по дороге и до времени укрыл среди группы пиний, росших недалеко от поста. Потом вернулся и, сделав еще один глоток, закурил.

Дорога по-прежнему оставалась пустынной. Начинало смеркаться, и становилось все холоднее. И еще тишина…Только теперь Шаунбург обратил внимание на то, что офицер прекратил кричать.

"Так скоро?" — удивился он, но, вероятно, так все и обстояло.

Скоро, споро, эффективно…

"Интересно, я должен испытывать муки совести?"

"Хочешь сказать, что не испытываешь?"

"Испытываю… И что? Кому от этого легче? Этому испанцу? Тем троим, что умерли, так и не успев сообразить, что происходит?"

Вот теперь ему стало тошно и он даже пожалел, что бой закончился, и на дороге никого нет. Когда надо стрелять, некогда думать. Но вот после боя…

Мигель появился на пороге минут через двадцать.

— Поехали! — сказал он, безошибочно направляясь к новому месту "парковки" автомобиля. — Нечего нам здесь торчать, товарищ Верховен. А подробности я вам по дороге сообщу.

Интересоваться у Мигеля судьбой пленного было бы верхом бестактности, и Шаунбург ни о чем спрашивать не стал. Сел в машину рядом с Мигелем и предложил спутнику бутылку с вином.

— Спасибо, — Мигель сделал несколько больших глотков, молча возвратил бутылку Шаунбургу, закурил и тронул машину с места.

— Положение у нас аховое, товарищ Верховен, — сказал Мигель через несколько минут. — Не безнадежное, но критическое. Ночью по всей республиканской зоне объявлено чрезвычайное положение…

— А до этого, тогда, что было? — удивился Баст.

— Уровень истерии разный, — объяснил Мигель. — Вчера… Вы, товарищ Верховен, по-видимому, не в курсе, но еще позавчера в Париже начался процесс над сотрудниками русской разведки, ставившими целью физическое устранение Троцкого, Седова и других руководителей Четвертого Интернационала. Я сам, честно говоря, тоже не знал… А жаль. Здесь, оказывается, со вчерашнего вечера начались выяснения отношений между коммунистами и ПОУМ, и кое-кому уже пустили кровь.

— Черт! — выругался Шаунбург, которому совсем не нравилось "просачиваться" сквозь страну, охваченную смутой и кровавой враждой бывших союзников.

— Вот именно, — согласился Мигель. — Армейское руководство призвало стороны к сдержанности и приказало выставить на дорогах заслоны, чтобы воспрепятствовать несанкционированному передвижению частей, а такие попытки, вроде бы, уже состоялись… В Мадриде с утра идут переговоры, и коммунисты "Марксом клянутся", что ничего против ПОУМ не затевали, и обвиняют троцкистов в попытке переворота и открытом терроре. ПОУМ, понятное дело, в долгу не остается, и анархисты склонны поддержать левых марксистов, поскольку коммунисты их кое-где уже сильно достали. Но это не все.

— Что еще? — обреченно спросил Шаунбург.

— Ночью корпус безопасности объявил тревогу в связи с вероятностью появления в округе "неопознанной" группы диверсантов. В Ибросе — это километров пятьдесят на юго-запад — ночью убиты три офицера РККА…

— Командира, — автоматически поправил рассказчика Шаунбург.

— Командира, — согласился Мигель. — И один из них чуть ли не полковник…

— Беда, — подытожил положение Баст.

— Беда, — не стал спорить Мигель. — И это вы еще не знаете, товарищ Верховен, что в полдень посыльный из штаба карабинеров сообщил о "переходе линии фронта в районе Пуэрто Альто высоким блондином, предположительно, немцем, не знающим испанского языка…"

4. Майор Габриел де Винсенте, штаб корпуса карабинеров, Куэнка, Испанская республика, ночь с 17 на 18 января 1937

— Проходите, пожалуйста, — полковник Теодоро говорил по-испански с легким, но отчетливым акцентом неясного происхождения. Венесуэла? Боливия? Парагвай? Габо никак не мог уловить главную особенность произношения полковника, отсюда и неуверенность в отождествлении акцента. Впрочем, скорее всего, дон Теодоро и вовсе — русский, и тогда все сложности с опознанием могут отправляться прямиком в тартар. Все равно, проку от них — ноль, а мороки… Мороки может оказаться непозволительно много.

— Садитесь, майор, — предложил полковник, кивком указав на стул рядом с письменным столом, и Габо обратил внимание, что обращение "товарищ", принятое везде в Республике, не прозвучало пока ни разу. — Курите…

— Спасибо, — Габо не стал ждать повторного приглашения и, сев к столу, неторопливо закурил.

— Слушаю вас, товарищ Висенте, — усмехнулся полковник, выделив слово "товарищ" ироничным подъемом интонации.

Он тоже сел и тоже закурил, и Габо подумал, что люди этого типа играют всегда и со всеми.

"Как коты с мышами…"

Но поддаваться на подначки дона Теодоро Габо не собирался.

— Товарищ полковник, мне сказали, что вы интересуетесь… — он сделал паузу, подбирая подходящее слово. — Любыми необычными инцидентами?

Майор Висенте начал служить в корпусе карабинеров еще тогда, когда нельзя было представить себе — даже и в дурном сне, — что возможен обмен информацией с такими людьми, как дон Теодоро. Но Габо сам сделал свой выбор, и жалеть теперь было уже не о чем, потому что бессмысленно.