И. Намор – Техника игры в блинчики (страница 46)
— Здравствуйте, господа, — сказал Раймон, выходя к посетителям.
Переводчик — молодая невысокая женщина с темными вьющимися волосами и орденом Ленина на жакете — слово "господа" автоматически поменяла на слово "товарищи", но товарищи — ровным счетом три — все поняли правильно. Кряжистый широкоплечий полковник с коротко стрижеными черными волосами (пилотку он снял при появлении Раймона) откровенно улыбнулся, два майора — высокий с русыми волосами и красивым славянским лицом и низкого роста худощавый брюнет — показали глазами, что тоже поняли оплошность переводчицы.
— Полковник Малиновский, — представился старший из командиров. — Родион. Рад встрече.
К удивлению Раймона полковник Малиновский говорил на быстром и уверенном французском, хотя и с явным русским акцентом.
— Майор Старинов, — шагнул вперед светловолосый и протянул руку.
— Майор Грейзе, — этот был в испанской форме, но сразу видно — не испанец.
— Соня, — подала руку переводчица.
— Очень приятно… товарищи, — Раймон улыбнулся и сделал приглашающий жест. — Проходите, пожалуйста.
И первым войдя в номер, придержал дверь:
— Прошу! — военные с переводчицей вошли вслед за ним.
В центре гостиной стоял круглый стол, уставленный бутылками, тарелочками с легкой закуской — ветчина, нескольких сортов сыр, орехи, зимние фрукты. Все свежее, доставлено всего лишь час назад из ресторана.
— Угощайтесь, — предложил он, показывая рукой на стол. — Прошу вас.
Бокалы, рюмки и стаканы стояли на большом посеребренном подносе.
— А где же, мадемуазель Фар? — спросил, оглядываясь, Малиновский, он все это время держал большой и яркий букет цветов, надо думать, для самой "Belissima Victoria".
— А мадемуазель Фар еще спит, — развел руками Раймон. — Мы с ней ночные охотники, tovarisch колонель, — улыбнулся он. — Но я просыпаюсь раньше. Что вам налить, товарищи?
Это свое "tovarisch", "tovarischi" он выговаривал с особым парижским шиком. Знающие люди могли бы и оценить, но где их возьмешь по нынешним временам, знающих-то людей?
— Что вам налить, товарищи? — Раймон был радушным хозяином, тем более, что военные ему понравились, и
Сошлись на бренди, и, легко приняв по первой, закурили.
— Где вы так хорошо выучили французский язык? — спросил полковника Раймон.
Ему это, и в самом деле, было любопытно узнать, ведь Малиновский, так ему запомнилось, чуть ли не из беспризорников, но в любом случае, не белая кость.
— Я воевал на Западном фронте… во Франции. Потом служил в Иностранном легионе, — усмехнулся полковник. — В Первой Марокканской дивизии.
— Не может быть! — искренне удивился Раймон. — И теперь вы уже полковник, и служите в Красной Армии?
— А что в этом удивительного? — прикинулся "валенком" Малиновский.
И действительно, что тут удивительного? Ровным счетом ничего.
6
Несколько дней Степан ломал голову, как представить отъезд из Турина в Геную решением, возникшим спонтанно у самой Фионы, а вовсе не навязанным ей, пусть и осторожно, "милым Майклом". Да, отвык Матвеев от решения таких задачек. Холостяцкая жизнь в этом смысле сильно расслабляет и способствует утрате квалификации в некоторых видах человеческих отношений.
"А проще говоря, — хмыкнул про себя Степан, — про… потеряны базовые навыки счастливой семейной жизни".
Теперь он мог почти безболезненно вспоминать о том, что когда-то — "и где-то" — у него была семья. Радость от того, что рядом — любимая женщина, способна приглушить боль от потери, особенно — давней, почти не тревожащей уже сердце и память.
Случай натолкнуть Фиону на нужные мысли представился в субботу, 16-го числа, именно в тот момент, когда они стояли перед "Портретом старика" работы Антонелло де Мессины, в Башне Сокровищ Палаццо Мадама. Уставшие, стоптавшие ноги "по колено" в бесконечности лестниц, залов и галерей дворца-музея, Майкл и Фиона отдыхали перед полотном итальянского мастера
Лукавый взгляд из-под полуприкрытых век пожилого, лет сорока, человека, пухлые, чувственные губы и слегка приподнятая в недоумении левая бровь… Всё создавало ощущение "настоящести" находящегося по ту сторону холста… Будто и не было четырёх с половиной сотен лет, отделяющих творение итальянского мастера от влюблённой пары, застывшей сейчас перед картиной.
— Ты знаешь, Майкл, мне кажется, что этот старик сейчас сойдёт с портрета… — Фиона положила голову на плечо Матвееву
— Угу, и спросит: "
Фиона улыбнулась и шутливо толкнула Степана кулаком в бок.
— И правда, сэр Майкл, а что мы здесь делаем?
— В смысле "здесь"? В этом музее или вообще в Турине?
— Просто, я подумала… За десять дней мы успели посмотреть всё, что хотели, и я подумала, а может нам поехать ещё куда-нибудь?
— Куда, например? В Венецию? Так там сейчас сыро и промозгло, да и холодно, почище чем у нас в Шотландии. В Рим? Столица — есть столица, суета и… — тут Степан немного задумался, будто подбирая слова, — … суета! Может быть, куда-нибудь поближе?..
В результате короткой и по-английски "бурной" дискуссии, впрочем, оставшейся незамеченной для служителей и немногочисленных посетителей музея, Фиона всё-таки произнесла заветное слово "Генуя". Немного поспорив, но исключительно для приличия, Матвеев согласился.
"Весёленький пейзажик, ничего не скажешь!" — Степан споткнулся и аккуратно переступил через мирно дремлющего почти на самом пороге траттории немолодого мужчину, выводившего сизым, распухшим носом такие рулады, что порой в них терялся гомон, доносившийся из-за полуоткрытой двери.
"Да-а-а… отдыхающий после трудовой недели пролетариат везде одинаков, что в Глазго, что здесь — в Турине, что на родине… На родине… — Матвеев отогнал вредную — именно сейчас и здесь — мысль и, толкнув неожиданно легко подавшуюся дверь, переступил через порог питейного заведения.
Машину он бросил за несколько кварталов отсюда, в "чистой" части города. Там вероятность найти своего "железного коня" именно на том месте, где ты его оставил, и, может быть даже, в целости и сохранности, была несколько выше, чем в "рабочих" кварталах. Но дело есть дело — бойцам из "университетской сборной" проще затеряться среди безликих и изрядно загаженных улиц, куда полицейские патрули и чернорубашечники заглядывают не столь часто.
"Потому что большая часть из них здесь же и живёт. Живёт по вбитым — кулаком и другими подручными предметами — с детства уличным и дворовым законам, а не по циркулярам Министерства Внутренних дел".
Первая встреча с "людьми Шаунбурга" нелегко далась Степану, так и не сумевшему ощутить себя равным этим немногословным в его присутствии людям. Он чувствовал себя в тот момент подобно породистому служебному псу среди стаи диких полукровок, по-звериному хитрых, ни в грош не ставящих авторитеты, опасных, но до поры до времени находящихся на его стороне. К счастью, взаимное "обнюхивание" обошлось без подростковых подначек и дешёвых проверок. Тёртые жизнью "мужики" понимали, где заканчивается субординация и начинается анархия, а может "тень", отбрасываемая Олегом в его немецкой ипостаси на восприятие "залётного" британца оказала своё действие. В общем — притёрлись и начали работать.
Сняв кепку и машинально поправив рукой сбившуюся причёску, Матвеев прошёл через общий зал — народу в траттории оказалось немного, всего две компании, но шумели они словно "нанятые" и совершенно не обратили внимания на вошедшего чужака. А то, что он выглядит здесь "белой вороной", Степан ни секунды не сомневался. Сколько не рядись в заношенную куртку с аккуратной штопкой на локтях, сколько не повязывай галстук-шнурок с дурацкими бархатными помпончиками. В общем: "Брейся не брейся, а на ёлку всё равно не похож!" Разве что в сумерках и издали. Но всё равно лучше, чем подкатить на дорогом авто прямо к порогу и войти в эту забегаловку в костюме, стоимостью в полугодовое жалование местного инженера, то-то разговоров будет — на неделю, не меньше!
"Совершенно лишних и опасных разговоров".
Степан поднялся по скрипучей, рассохшейся лестнице к двери одной из отдельных комнат — "кабинетов" на втором этаже, где его уже ждали — привалившийся к дверному косяку Венцель Де Куртис мрачно курил, аккуратно стряхивая пепел вдоль стены. Окинув Матвеева удивлённым взглядом, он, тем не менее, сдержался, и не стал отпускать комментарии по поводу внешнего вида руководителя операции.
Пропустив мимо себя Степана, Де Куртис плотно закрыл дверь и лишь после этого протянул руку для приветствия.
— Здравствуйте,
7.
Вечером во внутренний двор вынесли огромный, как сундук с пиратскими сокровищами, радиоприемник, проложили метров двадцать кабеля до электрогенератора, питавшего хирургические лампы в операционной, приладили громкоговоритель и запустили — в живой трансляции — концерт Виктории Фар из Сарагосы. Качество звука было ужасным, но Кайзерина увидела лица раненых, слушавших "Бессаме мучо" или "Я танцую под дождем", и решила отложить критику на "потом".