И. Намор – Техника игры в блинчики (страница 27)
"Кейт!" — бессмысленная мольба! Как к ней дотянешься через неведомые пространства, ведь он даже не знал, где она сейчас.
Вот и приручай кого-то, вот и приручайся… Любовь — тяжкая ноша, а страх за любимого страшнее физической боли. Оставалось надеяться, что это был всего лишь "заскок физиологический, простой", вызванный усталостью, нервным истощением и злоупотреблением алкоголем, никотином и кофеином. Но здравое это предположение не утешало и не "утоляло печалей".
"Дьявол!" — новая сигарета далась ему легче, и оставалось лишь сожалеть, что бренди закончился еще час назад.
— Ага! Вот вы где! — сказал очень вовремя вернувшийся из "рекогносцировки" полковник фон Тома.
Баст и сам не заметил, как переместился из фойе штабного здания сначала на высокое крыльцо, где он был явно лишним в компании солдат, охранявших двери, а затем на улицу, под сень растущих вдоль проезжей части деревьев.
— Ну, что там? — спросил он через силу.
— Вы водку пьете? — вопросом на вопрос ответил Тома.
— Пью, а что? — Баст пытался закурить очередную сигарету.
— Тогда, выпьем!
Шаунбург, наконец, обратил внимание, что полковник необычайно мрачен. Между тем, Тома извлек из кармана своего кожаного реглана бутылку и выдернул пробку.
— Виноградная водка, — сказал он, протягивая бутылку Шаунбургу. — Дерьмо, конечно. Но всяко лучше, нашего картофельного самогона.
Водка, и в самом деле, оказалась никудышная, но спирта в ней содержалось, сколько надо — ему, Себастиану фон Шаунбургу, — надо, и это была хорошая новость.
— Рассказывайте, — предложил он полковнику, — "продолжаем разговор".
Судя по тому, как Вильгельм Тома хмурился, теперь следовало ожидать какой-нибудь гадости. И Баст в своих предположениях не ошибся.
— Мы отбились, — сказал Тома, принимая бутылку. — Русские потеряли три десятка танков, а может быть и больше…
— Что-то не похоже на плохие новости, — возразил Баст, наблюдая за тем, как полковник пьет водку.
— Марокканцы захватили русских раненых…
— И что?
— Русские защищались, пока у них были патроны…
Все стало ясно. Такое уже случалось в прошлом: испанцы и вообще-то не церемонились со своими классовыми врагами, но марокканцы… У этих были свои представления о военной и всякой прочей этике.
— Но разве здесь не действует Женевская конвенция? — спросил Баст вслух, преодолевая позывы к рвоте.
— По-видимому, нет, — покачал головой Тома и протянул Басту бутылку. — Выпейте, Себастиан, и учтите, я вам ничего не говорил. Нашим хозяевам оглашение всех этих мерзостей не понравится, да и в Берлине вряд ли одобрят…
"В Берлине тоже… И это ведь только начало…"
Жестокая реальность войны обрушилась на Баста с новой силой, но он уже взял себя в руки, и вполне контролировал эмоции. Плакать и причитать было бы глупо, а главное бессмысленно. Если он хотел — если
"Но на войне, как на войне, не правда ли? — Баст принял бутылку и сделал длинный глоток, заставив желудок взорваться огнем и жаром. — Ничего, пободаемся!"
8. Документы
1. Сообщение агенства "Рейтер": 24–25 декабря 1936 года —
2.
3. Указ Президиума Верховного Совета СССР
Глава 6
Хроника предшествующих событий:
24 декабря 1936 года —
27 декабря 1936 года —
1.
Десяток километров от поворота на Пелабраво до Кальварассо-де-Аррива Степан пролетел буквально за пятнадцать минут, что, учитывая возможности машины и состояние грунтовой дороги, могло сойти за успешную сдачу экзамена на курсах высшего водительского мастерства. Оглядываться смысла не было. Во-первых, "зазор" времени составлял как минимум полчаса, даже если оглушённый Кольцов придёт в себя раньше, чем рассчитывал Матвеев. И, во-вторых, пока ещё тот очухается и доберётся до окраины Пелабраво, пока там разберутся, что к чему, и объявят тревогу, немало, должно быть, пройдет драгоценного — во всех смыслах — времени. Да и кому ловить проявившего неожиданную прыть
"А вот хрен им во всю морду! — зло и весело подумал Степан, пытаясь удержать в повиновении "взбесившегося скакуна". — Ему бы только не пропустить сейчас нужный поворот на де-Арриву, а там…"
Что "там", Матвеев не задумывался. Главное — получилось. Он всё дальше и дальше уходил от возможного преследования. От засевшего глубоко в сознании кошмара республиканской Испании, от её хорошо организованного безумия. Уходил к свободе, словно всплывая со дна озера сквозь мутную воду к воздуху и свету, на волю…
Но образ вышел чужим, настолько, что казался цитатой из дешёвого романа.
"Какая, к едрене матери, воля? Какая, на хрен, свобода?"
Ничего ещё не кончилось, а загадывать — плохая примета.
"Хуже чем оглядываться".
И Матвеев гнал и гнал раздолбанный "Форд" вперёд, к точке рандеву, назначенной сэром Энтони. В запасе оставалось не более полусуток. Однако в Кальварассо-де-Аррива всё оказалось совсем не так хорошо, как хотелось бы. Нет, не так! В этой чёртовой деревне всё было просто отвратительно… Дом на окраине, где должны ждать бегущего из Мадрида британского подданного, всё ещё пах пороховым дымом и кровью, щерился провалами выбитых дверей и щурился веками полуоторванных ставен. Впрочем, как и большая часть домов в этой прифронтовой деревне.
Что здесь произошло? Этим вопросом Матвеев не задавался.
"А не всё ли равно? "
"Зачистка" республиканцев, диверсионный рейд "с той стороны", или просто набег одного из всё ещё не подчиняющихся центральной власти отрядов анархистов на небедное поселение? Один хрен — явка провалена. Чего там провалена — просто уничтожена! Похоже, вместе с теми, кто ждал баронета Майкла Мэтью Гринвуда — шпиона и журналиста.
Степан сел прямо на подножку "Форда", не заморачиваясь, что испачкает костюм, облокотился на пыльное крыло, отбросив носком ботинка несколько винтовочных гильз.
"И потускнеть не успели… Свежие".