И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 51)
– Там была улица Бругстраат и… мост. Я подумала, это значит «Мостовая». И еще… я запомнила кондитерскую. Проходила мимо… открылась дверь, и на меня пахнуло теплом, ванилью и еще кофе… Я хочу пить!
– Высокий, похож на немца, – говорит Штейнбрюк.
– Я хочу пить!
– Высокий, похож на немца, – равнодушно повторяет Штейнбрюк.
«Не сдавайся! „В Париже…“ В Париже Эйфелева башня и… танго. В Париже…»
– Я хочу пить! Дайте, пожалуйста, воды!
– Высокий…
– Воды!
– Похож на немца.
– Во… Я не сказала, что на немца. Может быть, скандинав, бельгиец… Воды?
– Волосы? – слева, от окна.
– Дайте воды! Темно-русые…
– Может быть, каштановые? – гад из-за спины.
«Ну, ничего, сволочь! Когда вам будут отбивать яйца в НКВД, вспомнишь этот день!»
– Я хочу пить.
– Вы не ответили на вопрос.
«Мразь троцкистская!»
– Нет, не каштановые, – она сглатывает, но и слюны нет. – Темно-русые, волнистые… немного… Подстрижен коротко… Дайте пить… – глас вопиющего в пустыне – безнадежно, ясно – не дадут. А комната уже не вращается – плывет. Медленно, тягуче, как балтийская волна. Тянется…
– Он был без шляпы?
– Ч…то?
– Он был без шляпы? – пот заливает глаза, и в ушах гул, и непонятно уже, кто задает вопросы и откуда.
«Чудище стозевно, многолико… Но… Но в Париже… ОН… И танго… В Париже…»
– Нет, – трясет она головой. – Нет… Он был в шляпе… но когда мы зашли в кафе… В кафе… в кафе…
– Вы зашли в кафе, и он…
– Он ее снял.
– И вы увидели его прическу?
– Да.
– Где расположено это кафе?
– Не помню.
– Опишите место. Как выглядит кафе? Что напротив? Что рядом?
«Боже мой! Мой… мой… Голова… Вопросы, вопросы… тридцать тысяч одних только вопросов… Гоголь… Не помню, не знаю, где-то, как-то… Ну, чего вы все от меня хотите?!»
А время тянется, и комната то кружится в вальсе, то скользит в фокстроте, то мечется в танго. И хочется пить и в туалет. И умыться. Смыть пот с лица и тела. И кофе, и закурить. И… Да, и водка сейчас бы не помешала.
«Стакан!»
«Ты выпьешь стакан водки?» – ужасается Жаннет.
«Выпью…»
«А два?»
«А это уже анекдот, Василий Иванович! Уйди, а?»
«Мон шери! Расскажи им это… по-французски!»
– Почему вы смеетесь?
– Я? Я хочу пить. Можно мне воды? – спросила, описав в подробностях кафе, где ужинали с Бастом.
– Позже, – холодно останавливает ее Штейнбрюк. – Опишите еще раз этого господина. Все, что запомнили. Внешность, одежда, манера говорить…
«Баст… О, ты красивый мужчина, Баст фон Шаунбург. Сволочь немецкая! Бош! Шваб! Скотина… Фашист! Но да, красавец».
– Я хочу пить! – повторяет она после каждого очередного пассажа. – Вы слышите, я… хо… хочу… пить! Высокий, широкоплечий… Нет, не вата… Знаю. Женщины это видят.
«Отвлеки их, переключи…»
– Вот вы тощий. И плечи… узкие. А у Паши задница, как у бабы… А этот настоящий мужчина. Атлет! Дайте воды!
– А я хочу знать, почему вы нам лжете! – кажется, Штейнбрюк совершенно спокоен. Но это не так. Он уязвлен. Но ему это, как слону дробинка. А вот капитан Паша… Вот его она уела, уела-таки! Сопит! Но ведь все правда. Рыхлый, белый, и бедра широкие…
– Что случилось во время посещения Гааги? – слева.
– Что вам сказал резидент? – справа.
– На кого ты работаешь? – из-за плеча, перейдя на «ты».
«Но…»
Прессовали долго – больше суток – плотно, упорно, методично наматывая нервы на барабан, не жалея себя и уж, разумеется, не жалея ее. Пережидали обмороки, – немного воды на лицо и пару глотков, когда из ее горла невозможно было уже извлечь ни капли голоса, но спать не позволяли, и расслабляться не давали тоже. Жали, выдавливая сознание, рвали жилы, пытаясь добраться до подсознания, которое расскажет им все. Но не били, это правда. Не пытали, хотя пытка бессонницей и жаждой…
А потом все кончилось. И ей дали уснуть. Упасть со стула на пол, свернуться калачиком на холодном, пахнущем воском паркете и заснуть. А когда она проснулась, все было как прежде. И обед, и душ, и чистое белье, и разговор за чашкой чая, и в совершенно другой тональности.
Впрочем, чашек не было: стаканы в подстаканниках, самтрестовский коньяк – по чуть-чуть, для настроения – и папиросы «Казбек». И Штейнбрюк был теперь любезен и даже улыбчив и одет в штатское. А Паши не было, но зато в беседе участвовала женщина – старший лейтенант и тот «голос», что раньше подавал реплики из-за спины. Голос принадлежал мужчине – молодому еще, но с седыми висками.
– Надеюсь, вы все понимаете, – снова на «вы». – Это он? – Штейнбрюк открыл папку и выложил перед Таней три карандашных рисунка. Рисунки были хороши, ничего не скажешь. И Баст на них оказался вполне узнаваем.
«Вполне…»
– Да, конечно. Да, это он, – сразу на оба вопроса. Она взяла папиросу, и мужчина с седыми висками тут же чиркнул спичкой.
«Он ее что, все время в руках держал? Наготове? Какая дрянь эта ваша… папироса».
– Наши художники сделали рисунки с ваших слов. Слова разные, манера рисунка разная, а человек, пожалуй, один и тот же… Но главное… Впрочем, посмотрите на этот снимок. – И с этими словами Штейнбрюк выложил на стол большую фотографию, вставленную в картонное паспарту. – Есть тут кто-нибудь, кого вы знаете?
Судя по надписям на рамке, снимок был сделан в Германии в 1929 году.
– Ой! – вполне искренне удивилась Жаннет, увидев, знакомые лица. – Это же Рём? А это Геббельс… Ох!
Около длинного и явно дорогого автомобиля стояли несколько мужчин. В форме был только Рём, остальные, включая Геббельса и Баста, в штатском.
– Он?