И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 154)
Будь проклята расплата за женскую природу!»
Фиона тяжело повернулась, выпростала из-под одеяла руки и положила себе под спину вторую подушку. Ноющая боль внизу живота немного успокоилась и уже почти не отвлекала от мыслей. Сунувшийся было в номер с предложением доставить завтрак коридорный пулей вылетел вон от окрика, которым вполне можно было заставить лошадь присесть на задние ноги.
«А нечего лезть туда, куда не просят! – злорадно подумала Фиона и, что характерно, не ощутила никаких угрызений совести, ушедшей по случаю болезни хозяйки в тень. – Пусть скажет спасибо, что ничем не запустила в ночной горшок, заменяющий ему голову!»
Конечно, она могла попробовать добраться до маленького кожаного несессера, лежавшего на дне чемодана, и достать коробку с болеутоляющими порошками, но сделать эти шесть шагов представлялось сейчас чем-то из разряда подвигов Геракла – таким же эпичным и непосильным для слабой женщины.
«Слабой? Черта с два! – чертыхнувшись, Фиона с удивлением отметила, что если раньше она себе даже и в мыслях не позволяла поминать всуе врага рода человеческого, то теперь вполне могла произнести это вслух. – Интересно, неужели я настолько изменилась за такое короткое время?»
Из своенравной провинциальной аристократки, «маленькой леди Фи», лишь слегка цивилизованной учебой в пансионе и нечастыми выходами «в свет» – а на этот счет Фиона не питала никаких иллюзий – постепенно формировался совершенно новый образ. Удивительный, притягательный, но чаще – непонятный. Самой себе непонятный.
Не замечая, Фиона училась «дышать в такт» с мужчиной, ставшим за какие-то полгода самым дорогим, родным, единственным… Училась понимать каждое движение глаз, губ. Читать морщинки на лбу и вокруг рта, что складывались у Майкла, когда он «уходил», отстранялся и от нее, и от окружающего мира. И появлялся человек «не от мира сего», и это ее беспокоило. Постепенно приходило осознание, что она – не самая плохая ученица.
Бросившись с головой по первому зову «милого Майкла» в новую жизнь, она порой оглядывалась и понимала, что в иных обстоятельствах, с другим человеком – пусть даже близким и любимым – ее жизнь не изменилась бы столь радикально.
Еще бы! Оставить родительский дом, уехать на другой конец Европы от отца, никогда не докучавшего Фионе избыточной опекой, но внимательно при этом следившего за тем, чтобы из его дочери выросла истинная шотландская леди, способная и гостей приветить, и хозяйство в отсутствие мужчин поднять, и еще много чего… И не испытывать при том никаких угрызений совести.
«Потому что он, Майкл Мэтью Гринвуд, четвертый баронет Лонгфилд, отныне принадлежит мне – леди Фионе Таммел из рода Таммелов».
Не осознавая, Фиона формулировала мысли по образу и подобию мировосприятия, менталитета многих поколений своих предков – «упрямых шотландских предков!» – славных, в том числе и тем, что они никогда не отдавали «свое» – будь то земли, имущество или честь – без боя.
И было еще одно обстоятельство, с которым Фиона ничего не могла поделать.
Ночи.
Да что там ночи! Иногда почти целые дни в постели гостиничного номера, с краткими перерывами на еду и ванну. Сладостно-упоительное время, наполненное касаниями рук, нежностью губ, сплетением тел, время, когда перехватывало дыхание и порой хотелось плакать, а иногда – петь. Время всепоглощающего счастья и еще чего-то… такого… чему Фиона пока названия не придумала, а спрашивать у Майкла не хотела, полагая, что, получив имя и будучи снабженным бирочкой с каким-нибудь умным латинским словом, это «что-то» потеряет ореол таинственности и новизны, и вообще перестанет быть самим собой.
Майкл открыл перед ней целый мир. О котором она раньше… знала конечно же. В поместье держали домашний скот, а в пансионе шушукались девицы из молодых да ранних – немногочисленные, к слову сказать, в ее окружении, – обсуждали «это» между собой в присутствии посторонних, но и то полунамеками и странно звучащими, будто и не английскими вовсе, эвфемизмами. И если то, что происходило в хлеву и на пастбище, воспринималось лишь как одно из проявлений природы – естественное и необходимое, то на разговорах «больших девочек» ощущался несмываемый липкий налет, как на окороке, полежавшем несколько дней в тепле.
«
Таинство единения мужчины и женщины долгое время представлялось Фионе чем-то почти постыдным, на грани приличий, тем более не будучи освященным институтом брака – гражданского и церковного. И было, в ее понимании, уделом сельских простушек, дававших, зачастую не бесплатно, повалять себя на пластах свежевырезанного торфа красношеим ухарям-молодцам, или дурно воспитанных девушек, испорченных «городской жизнью» и ложным пониманием свободы. Теперь же это предстало перед ней в ином свете. В вечном свете…
Не секрет, что одно и то же занятие может стать в людских глазах и грехом и добродетелью. «Все зависит от условных и весьма зыбких рамок общественной морали» – здесь Фиона полностью соглашалась с точкой зрения Майкла, однажды озвученной в ответ на ее сомнения. Но от себя уточняла: «И от того, как ты сам воспринимаешь происходящее».
Она воспринимала с восторгом и благодарностью.
Мысли о Майкле успокаивали, вызывали волну нежного тепла, и, казалось, даже боль перед ними отступала. За плавным течением мыслей Фиона не заметила, как задремала. И снились ей поросшие вереском холмы, родной дом, стены, увитые плющом, и один очень милый и весьма необычный молодой человек…
Из забытья ее вырвал гудок клаксона какого-то автомобиля под окнами. Недовольно поморщившись, Фиона повернулась на бок и посмотрела на часы: «Ох-хо-хо, уже три пополудни, а Майкла все нет. Иначе именно он разбудил бы меня».
От утренней боли осталось только ужасная слабость во всем теле. И еще – очень хотелось есть. Да так, что Фиона задумалась: а не заказать ли обед в номер? Но в последний момент отдернула потянувшуюся к телефонной трубке руку.
«В конце концов, я леди или корова? Неужели я не могу стать выше собственной слабой природы? Нужно лишь приложить немного усилий…» – стиснув зубы, она откинула одеяло, подавив стон, встала с постели и направилась в ванную комнату.
4.
– Принцесса! – вскричал тогда Карл-Ульрих. – Принцесса!
Слава богу, что это карканье не услышит публика. И просто замечательно, что фильм будет черно-белый – у «принца» с перепою глаза, как у кролика. Но ей все равно. Когда она хотела – а сейчас она этого хотела – Таня могла вообразить себе все, что угодно. Никогда раньше за собой такого не замечала и за комсомолочкой своей не помнила, но вот же оно – вот! Стоит перед ней охрипший, не выспавшийся и не очухавшийся с бодуна средних лет мужик, с глазами законченного алкоголика, каковым он на самом деле и является, и никакой грим этого скрыть не может, хотя зрители, конечно, ничего такого и не заметят. Но она-то, Татьяна, всего в двух шагах от него – даже выхлоп и тот до нее доносится – а ей все едино: сейчас она видит перед собой совсем другого мужчину, и сердце ее полно любви и благодарности…
– Принц мой, принц… – шепчет, а камера берет крупным планом ее огромные, совершенно невероятно распахнутые в объектив глаза. – Ты, знаешь, что ты мой принц? Мой король… император…
– Твой раб… – шипит потерявший голос принц.
– Мой друг, – поправляет она, раздвигая губы в улыбке, той самой, что сведет с ума миллионы мужиков во всех странах мира. – Мой милый друг… Mon bel amour!
– Снято! – кричит режиссер, и все заканчивается.
– Ты гениальна, моя прелесть! – Виктор смотрит на нее поверх дужек спустившихся на кончик носа круглых очков. Его глаза…
– Ты понял? – она все еще не может привыкнуть к тому, что он способен читать ее мысли.
«Ну, не все, положим!»
Положим, не все, но многие и особенно тогда, когда она думает о нем.
– Мне стало жарко от смущения…
– Да уж…
Но договорить им не дали: у публичности имеются не только плюсы, но и минусы. Большие жирные минусы: цветы, улыбки, автографы и лица, лица, лица… Поклонники, праздные зеваки, члены киногруппы…
Заканчивали съемки не в павильоне, а прямо на улице, благо, в Гренобле солнечно и снежно, вот и народу «поглазеть» собралось столько, что даже странно: откуда здесь так много идиотов?
Впрочем, все когда-нибудь заканчивается.
Ну, вот и «Золушка» закончилась. Усталость накатила волной, съела силы, выпила счастье. И Таня обмякла вдруг в кресле и даже подремывать было начала, но тут дверь распахнулась, и в номер вошел Виктор.
– Рей! – встрепенулась она.
Вообще-то у него было множество имен: официальное из фальшивого паспорта, литературное, которое многие принимали за настоящее, и еще прозвища. Она называла его на американский манер: Рей! Звучит совсем неплохо, хотя для французского языка и уха «Раймон» – тоже отнюдь не «Васисуалий». А вот Баст зовет Витю «Райком» на свой германо-фашистский лад. Но круче всех, как всегда, выпендрилась тогда Олька: