И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 145)
– А вы, товарищ комбриг?! – не удержался я и перебил его речь.
– Я останусь здесь с ранеными, которые не могут самостоятельно передвигаться… – тоном, не допускающим возражений, заявил Павлов.
– Товарищ Трусов, – обратился комбриг к старшему лейтенанту, – сколько штыков осталось в батальоне?
– Со мной двенадцать… – просипел тот сорванным голосом и тут же обратился с просьбой: – Товарищ комбриг разрешите остаться с ранеными?
– Нет, – коротко отрезал Павлов. – Вы со своими людьми пойдете в арьергарде.
– Товарищ Калинин, – дошла очередь до политрука. – Вы назначаетесь заместителем капитана Некрасова и лично отвечаете за спасение Боевого Знамени бригады… Товарищ сержант! – скомандовал он перевязывавшему его танкисту. Тот отложил самодельные бинты и, не спеша, расстегнул ворот комбинезона. И мне стало ясно, почему он казался такого неестественного сложения: на его груди под комбинезоном было спрятано знамя бригады.
– Товарищи, – обратился, уже к нам троим, Павлов, – приказываю… и даже в большей степени не приказываю, а прошу! Выведите из окружения людей и сохраните Боевое Знамя!
Было видно, что командиру группы из-за ранения нелегко давалось каждое слово, он побледнел, а на лбу выступила испарина…
…Нам повезло, путь нашего прорыва пришелся на позиции, занимаемые батальоном националистов, укомплектованных большей частью новобранцами. Непривычные к ночному бою, они избегали прямого столкновения и стреляли больше для самоуспокоения, спрятавшись в укрытия.
Мы прорвались через оба ряда траншей, и я, отправив небольшую группу со знаменем к нашим позициям, приказал остальным бойцам занять оборону и прикрыть выход раненых.
Тем временем заговорила наша артиллерия. Надо отдать должное артиллерийским командирам, они верно оценили причину переполоха во вражеском стане и поддержали наш прорыв действенным артогнем по всему фронту. Националистам стало не до нас. Мы дождались последних раненых и стали ожидать группу Трусова. Но больше никто не появился, и мы по звукам разгорающегося боя в тылу санхурхистских позиций догадались, что наши товарищи пожертвовали собой, приняв весь огонь на себя.
Скрепя сердце, я отдал приказ отступать. Мы перебежками, а где и ползком, направились в сторону наших войск. Впрочем, своим ходом мне туда добраться было не суждено. Шагов через пятьдесят-шестьдесят правую ногу обожгло резкой болью, и я повалился наземь. Тут же попытался вскочить, но снова упал, нога не слушалась. Ко мне подскочил Литвинов и подхватил меня, как мешок, на спину. Так на своей спине он и вынес меня к нашим…»
7.
Ударило в грудь, под сердце. Резко и больно, но сразу же отпустило, так что, по-видимому, не инфаркт.
Олег поднял руку, заметив мимоходом, что пальцы дрожат, коснулся лба. Лоб оказался мокрым от пота, но это и так было ясно. Можно и не трогать: пробило так, словно в луже выкупался. Струйки липкой влаги стекали по вискам и лбу, «журчали» по ногам и между лопаток…
«Ольга?!»
Боль ушла, как не было, но сердце колотилось, словно после заполошного бега, а в душе…
Что ему почудилось перед тем, как «ударило» в сердце? Ведь точно же что-то примерещилось. Тень женщины на фоне звездного неба… и отзвук далекого выстрела.
«Бред! Дичь!» – но душе не прикажешь. Зажало, как в тисках: что называется, не вздохнуть, не охнуть.
– Твою мать! – доставать сигарету дрожащими, как у алкоголика, пальцами, удовольствие ниже среднего. Закурить удалось с десятой – или еще какой – попытки и только третью или четвертую сигарету. Намусорил, кроша в дурных пальцах табак, как последняя свинья, но что есть, то есть.
– Твою мать! – разумеется, он сказал это не по-русски. Само собой, с языка сорвалось «Verdammte Scheisse», но язык этот, чертов, едва шевелился во рту, и губы пересохли, и брань вышла жалкая, едва слышная.
– Твою мать! – хрипло выдохнул фон Шаунбург и жадно затянулся.
«Кейт!» – бессмысленная мольба! Как к ней дотянешься через неведомые пространства, ведь он даже не знал, где она сейчас.
Вот и приручай кого-то, вот и приручайся… Любовь – тяжкая ноша, а страх за любимого страшнее физической боли. Оставалось надеяться, что это был всего лишь «заскок физиологический, простой», вызванный усталостью, нервным истощением и злоупотреблением алкоголем, никотином и кофеином. Но здравое это предположение не утешало и не «утоляло печалей».
«Дьявол!» – новая сигарета далась ему легче, и оставалось лишь сожалеть, что бренди закончился еще час назад.
– Ага! Вот вы где! – сказал очень вовремя вернувшийся из «рекогносцировки» полковник фон Тома.
Баст и сам не заметил, как переместился из фойе штабного здания сначала на высокое крыльцо, где он был явно лишним в компании солдат, охранявших двери, а затем на улицу, под сень растущих вдоль проезжей части деревьев.
– Ну, что там? – спросил он через силу.
– Вы водку пьете? – вопросом на вопрос ответил Тома.
– Пью, а что? – Баст пытался закурить очередную сигарету.
– Тогда выпьем!
Шаунбург, наконец, обратил внимание, что полковник необычайно мрачен. Между тем, Тома извлек из кармана своего кожаного реглана бутылку и выдернул пробку.
– Виноградная водка, – сказал он, протягивая бутылку Шаунбургу. – Дерьмо, конечно. Но всяко лучше нашего картофельного самогона.
Водка, в самом деле, оказалась никудышная, но спирта в ней содержалось, сколько надо – ему, Себастиану фон Шаунбургу, – надо, и это была хорошая новость.
– Рассказывайте, – предложил он полковнику, – «продолжаем разговор».
Судя по тому, как Вильгельм Тома хмурился, теперь следовало ожидать какой-нибудь гадости. И Баст в своих предположениях не ошибся.
– Мы отбились, – сказал Тома, принимая бутылку. – Русские потеряли три десятка танков, а может быть и больше…
– Что-то не похоже на плохие новости, – возразил Баст, наблюдая за тем, как полковник пьет водку.
– Марокканцы захватили русских раненых…
– И что?
– Русские защищались, пока у них были патроны…
Все стало ясно. Такое уже случалось в прошлом: испанцы и вообще-то не церемонились со своими классовыми врагами, но марокканцы… У этих были свои представления о военной и всякой прочей этике.
– Но разве здесь не действует Женевская конвенция? – спросил Баст вслух, преодолевая позывы к рвоте.
– По-видимому, нет, – покачал головой Тома и протянул Басту бутылку. – Выпейте, Себастиан, и учтите, я вам ничего не говорил. Нашим хозяевам оглашение всех этих мерзостей не понравится, да и в Берлине вряд ли одобрят…
«В Берлине тоже… И это ведь только начало…»
Жестокая реальность войны обрушилась на Баста с новой силой, но он уже взял себя в руки и вполне контролировал эмоции. Плакать и причитать было бы глупо, а главное бессмысленно. Если он хотел – если
«Но на войне, как на войне, не правда ли? – Баст принял бутылку и сделал длинный глоток, заставив желудок взорваться огнем и жаром. – Ничего, пободаемся!»
Документы
1. Сообщение агентства «Рейтер»: 24–25 декабря 1936 года – «
2.
Спецсообщение НКВД СССР
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
Тт. Вышинскому
Агранову
Слуцкому
НКВД – СССР
ГУГБ
7-й (ИНОСТРАННЫЙ) ОТДЕЛ
11 февраля 1937 года