И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 14)
– А если что-нибудь не сложится и мы застрянем в Европе? Где я буду вас искать?
– О! – поднял вверх указательный палец Степан. – Мысль правильная. Мой официальный адрес и телефон, – сказал он, делая приписку с края листа. – Запомните?
– Тоже мне бином Ньютона! – ответил Виктор, а Олег вместо этого сделал свою приписку. – Мои координаты, – сказал он. – Запоминайте…
Гости ушли. Олег еще раз измельчил пепел от сгоревшего листа бумаги, выбросил мусор, убрал со стола и, вернувшись к окну в гостиной, задумался. На улице уже было темно. Ночь не ночь, но зимний вечер, да еще и облачность низкая, и ощущение такое, что вот-вот пойдет дождь.
Постояв так с минуту, Олег пожал плечами и, подойдя к буфету, достал вторую бутылку. На самом деле, сняв эту квартиру три дня назад, Баст фон Шаунбург купил три бутылки коньяка, шоколад, кофе и сигареты, чтобы иметь все это под рукой на случай серьезного разговора. Теперь вот предусмотрительность фрица и пригодилась: тащиться в кабак определенно не хотелось, а между тем Ицковичу было о чем подумать, но если думать, то в комфорте. В этом смысле еврей и немец вполне сходились во вкусах. Оба были сибаритами, вот в чем дело.
Ицкович усмехнулся своим мыслям, поставил бутылку на стол и отправился на кухню варить кофе. Ему предстояло обсудить тет-а-тет с самим собой несколько крайне важных вопросов, поскольку главную проблему он для себя уже решил. Никуда он, разумеется, не поедет. И не сказал об этом вслух только по одной причине. Пойми Степа и Витя, что он остается, останутся, пожалуй, и они. А вот этого Олег не хотел. Рисковать своей дурной головой – это одно, чужими – совсем другое.
Последняя «фраза» ему понравилась, а тут еще и кофе поспел – совсем хорошо. И он улыбнулся, между делом закуривая и рассеянно глядя на пузырящуюся кофейную гущу. А в голове – смешно, но именно так – в голове уже звучала тревожная мелодия «Прощания славянки»…
Глава 4. Как вас теперь называть
– Семь пик… вист… пас, ложимся? Ход? Дядин! Стоя! – в соседнем купе мужики-айтишники с примкнувшим к ним замом генерального резались под коньячок в преферанс и громко рассказывали пошлые анекдоты, сопровождаемые взрывами хохота и шиканием «тише, господа, там женщины».
Татьяна прекрасно понимала, кого именно под словом «женщины» имеют в виду сотрудники мужеска пола, и даже жест в сторону своего купе представила, улыбнулась, отложила книгу – «Почитаешь тут!», – отдернула занавеску и под перестук колес стала смотреть в темноту.
Снега не было уже в Бресте. За окном висела сплошная облачность с намеком на дождь – ни звезд, ни луны. Мелькающие там и здесь россыпи огоньков городков и деревень, черные поля; быстро бегущие серые сосны и елки; голые – без листьев и чуть белее – стволы берез, подсвеченные неровным мелькающим светом из соседних вагонов.
Поезд шел с изрядной скоростью.
Низкий гудок локомотива превратился в пронзительный свист и заставил вздрогнуть.
Вагон дернулся. На мгновение стало темно, Татьяна зажмурилась – под закрытыми веками летали белые мушки – и через пару секунд все-таки открыла глаза…
За окном в ярком свете луны белели бесконечные, укрытые снегом поля, яркие звезды до горизонта, вдоль полотна – деревья в белых шапках и ни единого электрического проблеска.
Свист смолк. Снаружи пролетел сноп искр, резко потянуло гарью.
«Что случилось?..» – Татьяна не додумала мысль, как тут же эхом в голове отозвалось: «Que se passe-t-il?..[35] La locomotive s’est cassee?» – и почему-то возник образ паровоза.
«Паровоз? Какой паровоз?!»
Только тут Татьяна осознала изменения в пейзаже за окном и заметила, что на столике перед ней появилась лампа с розовым абажуром антикварной конструкции. Она протянула руку и щелкнула выключателем… Пластик и синтетика отделки купе сменились бронзой и деревом, пространства до противоположной стены стало больше и там оказалась еще одна дверь! Татьяна резко встала, успев подумать «ноги затекли», и ударилась коленной чашечкой о стойку крепления столика.
– М-м-млять… – вырвалось вслух непроизвольно и также непроизвольно добавилось: – М-м-merde…
Острая боль полыхнула искрами в глазах, Татьяна откинулась назад на сиденье, боль исчезла, но и тело она перестала чувствовать, притом что видела, как собственная рука потянулась к колену…
«Собственная?»
И тут же услышала речь, совершенно определенно истекающую из ее собственных уст, но воспринимаемую ею как-то со стороны, словно чужую:
– Ма-шье-нэ-са-ль!
«Матерюсь! По-французски?!! Как?! – и эхом откликнулось в голове: – Больно-о-о… А как еще я могу ругаться?! Что происходит?? Похоже, я брежу… Я – ку-ку?»
«Ущипнуть», – в смысле «ущипнуться», вспомнилось вдруг народное средство. Но там вроде бы речь шла о выявлении сна, или нет?
«Коленка болит!»
«Не чувствую».
«Ущипну!»
– Ай! – на этот раз Татьяна почувствовала не только боль, но и руки, и ноги, и…
«Здорово я треснулась!»
«Я не чувствую!!»
«Ох! – Татьяна попыталась взять себя в руки. – Кажется, это называется раздвоение личности… Шизофрения!»
И эхо в голове тут же откликнулось, объясняя то, чего Татьяна отроду не знала: «Shizo – раскалывать, френ – ум, рассудок. Это на древнегреческом».
«О как! – ей стало весело. – Я теперь что, и греческий знаю и древний?»
«Si, madam, а в лицее вы что учили?»
«В лицее? В каком, на хрен, лицее? Ты кто?»
«Я?! Я – Жаннет, Жаннет Буссэ. А ты?»
«Голова ужасно болит… У тебя или у меня?»
«Голова моя – значит, у меня, но я не чувствую…»
«Вот так, голова твоя, а болит, как моя собственная!»
«А я захотела, чтоб боль прошла – теперь и тела не чувствую, но вижу-слышу-обоняю».
«Запах чувствуешь? Почему гарью тянет? А-а-а…
Это же паровоз! Откуда он взялся? Сто лет как их уже…»
«А что должно быть? Это же поезд, а раз поезд…»
«Ох! Я не помню, когда последний раз „живой“ паровоз видела! Стой! А год, год какой на дворе?»
«Тридцать пятый. А какой еще может быть?»
«Тридцать пятый?! Вот так! Это ж… Семьдесят четыре года!»
От грандиозности рухнувшего на нее знания Татьяна впала в ступор. Жаннет тоже затихла – даже мыслей никаких, словно уснули обе.
Сколько так просидели – непонятно, но ноги затекли уже по-настоящему, и Татьяна шевельнулась, меняя позу.
«Сколько ни сиди – много не высидишь!» – пронеслась в голове здравая мысль.
«Итак, налицо шизофрения, а нам нужен результат обратный, как там по-гречески?»
«Krasiz – смешивание, слияние. То есть красизофрения»
«Погоди, но греки называют словом krasi – вино! И значит, займемся винолечением!»
«Вина нет, говоришь? А что есть? Подожди, дай образ саквояжа».
«Понятно, везем контрабандой гостинец? Что ж, тогда по-русски – водки? Хм… А я-то наших мужиков не понимала, когда они утверждали, что „здесь без стакана не разобраться“, – уважаю!» – пришла к неожиданному выводу Татьяна и улыбнулась собственной столь изощренной сентенции.
«Ну вот, уже сказывается философское образование Жаннет, – решила она, принимая очередную дозу „лекарства“. – И значит, неприятность эту мы переживем!»
Ну, а после третьей дозы началась внутренняя разборка…
«А как тебя в Москву занесло?»
«В 1932 году русский белоэмигрант – фамилия его Горгулов – застрелил президента Франции Думера. Президент пришел на выставку, а там… пистолет, и все такое… В общем, Горгулова задержали, и он заявил, что убил Отца Республики, чтобы подтолкнуть Францию к действиям против СССР. И хотя выглядело это сущим бредом, но так и получилось! Председатель совета министров Тардье, а он тогда был главной фигурой в политике Франции, заявил, что Горгулов агент НКВД и что „Юманите“ – газета наших коммунистов – все знала заранее, и поэтому сразу же после убийства, когда никто еще и не предполагал вообще, кто такой убийца, назвала Горгулова белогвардейцем!
Ну и начали наших активистов арестовывать… Пришлось и мне перейти на нелегальное положение, потом товарищи переправили в Германию, а там уже встретилась с советским резидентом. А потом ясно: Москва, разведшкола…»