И. Намор – "Фантастика 2025-163". Компиляция. Книги 1-21 (страница 100)
А Мюнхен встретил солнечной погодой и запахом свежей зелени. Все-таки Бавария – Германия южная, но это и не сюрприз. Про это не только Баст знал. Олегу в верхнем течении Рейна тоже бывать приходилось. И одно из первых и самых ярких впечатлений от этих мест было связано с тем фактом, что в Баварии и Баден-Вюртемберге вызревают не только виноград и сливы, но и персики замечательные растут.
Так вот, выдался совершенно чудесный день. Словно небесный режиссер решил обставить встречу «супругов» наилучшим – из возможных – образом. Небо чистое: ни облачка, ни помарки на нежной голубизне. Воздух прозрачный и дивно вкусный, насыщенный запахом мокрой земли и ароматами свежей зелени. И непередаваемый в своем великолепии пейзаж. Горы, леса, усадьбы… Пастораль!
А потом перед Бастом открылся дом – его
«Твою мать! – ошарашенно подумал Баст, глядя на женщин. – Что же ты творишь, Кайзерина?! И главное – зачем?!»
Но, безусловно, он умел держать себя в руках. Расплатился с возницей, предоставив того вниманию Гюнтера, – старик и багаж заберет, и гостя пивком попотчует, – сам же неторопливо направился к женщинам, уже сбежавшим с крыльца. Он был невозмутим и по-мужски основателен. Во всяком случае, так ему хотелось сейчас выглядеть.
– Здравствуй, Вильда! – он привлек к себе несколько оробевшую от таких нежностей жену и поцеловал в губы. Поцелуй должен был стать обычным, какой бы смысл Баст ни вкладывал в это слово. Обычным, обыденным, дежурным, таким, знаете ли, формальным, между делом поцелуем. Должен был стать. Но стал чем-то совсем другим. И Баст затруднился бы определить, что явилось тому причиной: необычный вкус губ, их упругая податливость, мимолетное прикосновение высокой полной груди или солнце, наполняющее прозрачный воздух весеннего утра золотым сиянием? А может быть, так подействовал аромат ее духов? Но, как бы то ни было, у него даже голова закружилась и дрогнул голос, когда, отстранившись от Вильды, он повернулся к Кайзерине, встретившей его блеском глаз и блуждающей по великолепным губам «таинственной» улыбкой:
– Здравствуй, Кисси! Какими судьбами?
– Здравствуй, Баст! – улыбка стала шире, а в глазах ее происходило такое – аж мороз по позвоночнику и жар в чреслах.
«Вот ведь!»
– Я подумала, как будет чудесно посетить Шаунбургов и познакомиться, наконец, с Вильдой. Приехала… Ты меня даже не поцелуешь?
– Поцелую? – на мгновение опешил Баст.
– В щечку… – нежно попросила Кайзерина, подставляя ему свою безукоризненно белую щеку. – Хотя, видит бог, я не отказалась бы и…
– Кейт! – воскликнула шокированная столь откровенными шутками Вильда.
– Ну извини, милая, – пожала плечами Кайзерина. – Ладно, Баст! Но на щечке я буду настаивать, как твоя кузина и подруга детства!
«Боже мой, что она несет! Когда я был маленьким, ее еще и на свете не было. Не родилась!»
– Мило, – как ни в чем не бывало прокомментировала Кейт его поцелуй. – Но мало.
– Вы уже завтракали? – спросил Баст, чтобы сменить тему. – А то последнее, что я ел – вернее, пил – было шампанское на приеме у доктора Геббельса.
И тут же все как-то разом закружилось и задвигалось, не ломая, впрочем, принятых в обществе принципов политеса. И, тем не менее, голодный с дороги муж – это значит, стол для дорого гостя, пролетевшего за ночь едва ли не всю Германию на новомодном дюралевом «Фафнире», и горячая вода – ему же помыться с дороги необходимо. В общем, забот полон рот, даже если супруга Баста фон Шаунбурга сама на стол не подает и угольную колонку – воды нагреть – не растапливает.
А потом они втроем сидели за столом. Он ел, а женщины смотрели на него, – разумеется, деликатно и ни разу не прямо в рот, – и рассказывали разные разности. И все было крайне патриархально и мило, в лучших традициях «земли и крови»: мужчина, его женщина и молодая родственница, «заскочившая на минутку» выпить чашечку чая и обменяться с подругой новостями. Но, с другой стороны, имелся здесь и некий контекст, и, пожалуй, подтекст тоже. Ведь присутствие Баста за столом не в последнюю очередь объяснялось тем, что Вильда – едва ли не впервые в жизни – позвонила ему без спросу и не просто позвонила, но и «открытым текстом» дала понять, что хочет, чтобы он к ней приехал. Каково?!
И вот он здесь. И она – напротив, и их разделяет длинный стол, но расстояние-дистанция – каким-то магическим образом – не иначе! – скрадывается, и ощущение такое, что она чуть ли не на коленях у него сидит. Просто наваждение какое-то, особенно учитывая, что за столом они не одни. Но, возможно, все эти, с позволения сказать, чудеса – не что иное, как проделки этой хитрой демоницы, рыжего –
Но если и этого мало, то имелся тут и второй глубоко запрятанный слой. И Баст все время – хоть и подспудно – ожидал, когда же выстрелит сигнальная «петарда». И не зря, оказывается, ждал. Выстрелила. Да еще как!
– Баст, – явно чувствуя неловкость и пытаясь скрыть ее за улыбкой, сказала Вильда. – Мы с Кейт послезавтра хотим поехать в Грейфенштейн…
– В Грейфенштейн, – повторил за женой Баст, чувствуя, как разворачивается в его идиотской башке очередная порция «старых новостей».
– Да, – кивнула Вильда. – Мы с Кейт подумали, что будет правильно навестить тетю Каролину. Мы ведь не были на похоронах…
– Постой! – Баст даже чашку с кофе от себя отодвинул. – А кто умер?
– Граф Альфред умер, еще в январе, – тихо сказала Кейт и, не дожидаясь, пока слуга подаст ей огонь, прикурила пахитосу от маленькой зажигалки, которую, оказывается, носила в поясном кармане.
«Альфред… Черт!»
Но все уже встало на свои места, и Баст вспомнил, о ком идет речь, и понял, что задумала Кайзерина.
«Нет слов, – резюмировал он. – Нет моих гребаных слов. Ты умница, Кисси, ты такая умница, что я даже не знаю, что готов для тебя сделать!»
«Гениально!»
Вильда приходилась Каролине фон Штауффенберг какой-то там племянницей через ветвь Гиллебандов, к которой принадлежала и мать будущего героя заговора против Гитлера. Однако, если учесть, что Штауффенберги близко знакомы с фрайхеррами[148] Вайцзеккер, с которыми, в свою очередь, был когда-то дружен отец Себастиана фон Шаунбурга, и то обстоятельство, что сам Баст отлично помнил и неплохо знал Клауса фон Штауффенберга – молодого офицера, командированного рейхсвером в 1933 году для помощи СС, то получалось, что обещанная Разведупру РККА «группа высокопоставленных лиц» начинает обретать плоть и кровь[149].
А после завтрака Кейт предложила совершить прогулку верхом. Идея, судя по репликам, пришлась по душе всем троим, но, как показалось Басту, если и являлась импровизацией, то только для него одного.
– Пойду, переоденусь, – сказала Вильда, покидая столовую, но глаза ее при этом блестели так, словно она…
«Чувствуется режиссура моей „любимой кузины“… Что?»
Но Кейт всего лишь выдохнула дым из ноздрей и приподняла задумчиво левую тщательно «выписанную» бровь.
Баст посмотрел на нее с интересом, затушил только что раскуренную сигарету и встал из кресла.
– Это ведь то, что я думаю? – спросил он тихо.
– Ну, я и не думала, что тебя придется чему-нибудь учить, – так же тихо ответила Кейт. – Достаточно, что пришлось повозиться с твоей… женой.
– Хотел бы я знать… – начал было Баст, но Кейт ему договорить не дала.
– Чужая душа потемки, – сказала она, вставая. – А женская – тем более. Я подожду вас в бильярдной… – и выпорхнула, не оглядываясь, из комнаты, а Баст постоял еще секунду или две, глядя ей вслед, потом покачал головой и направился своей дорогой.
Он поднялся на второй этаж и, пройдя по коридору, остановился перед дверью в спальню жены – их общую спальню, если на то пошло, в отличие от личных апартаментов Баста, примыкающих к его кабинету.
«Вопрос в том…» – но бог свидетель, он даже не понял, о чем подумал. Просто мелькнула какая-то мысль, неважная и необязательная, вот Баст на ней и не сосредоточился. Не уловил, не распознал, не постиг – и немудрено. То, что началось накануне, во время звонка Вильды, никуда не исчезло. Напротив, наваждение это только окрепло, и личная встреча с Вильдой и Кайзериной лишь добавила «масла в огонь». А потому, стоя перед дверью, Баст даже не задумался, зачем он это делает и где пролегли границы его нынешних нравственных императивов. Все это стало вдруг неважно, а совесть – такая субстанция, что даже блистательный Фихте и Шопенгауэр запутались бы, не говоря уже о Ницше. Да, Себастиан фон Шаунбург не зря изучал философию в Бонне и Гейдельберге: ему ничего не стоило самому запутать любого собеседника, а если понадобится, то и себя.