И. Намор – Будет День (страница 2)

"Шагу не ступят без того, чтобы мы не знали!" — А теперь выяснялось, что фашисты использовали в покушении белогвардейских офицеров. Как так? Как могли пропустить?

"Брехун!"

— Я так думаю… — Ворошилов не удержался: по губам скользнула довольная улыбка. — Наркомат обороны должен крепко помочь НКВД. Они же нам помогли. Товарищ Артузов ко мне, считай, тридцать человек с собой привел. Теперь наша очередь.

— Хитрый ты, Клим!.. Мстительный… — усмехнулся Сталин и, бросив в пепельницу окурок "Герцеговины флор", принялся неторопливо набивать трубку, потроша для этого те же самые папиросы. — Зря тебя… туповатым считают, — сказал он, глядя на старого друга из-под бровей. — Знаю… не любят твои… чекистов. Но ты прав… Политбюро сделало ошибку… нельзя было разрешать Артузову из НКВД столько людей забирать… Это надо… исправить.

— Исправлять придётся много, Коба, — уже совершенно серьезно, без эмоций, продолжил Ворошилов. — Даже слишком. Аналитическую службу расформировали — раз у Ягоды такой нет, то и в Разведупре не надо. Гамарник не проконтролировал, а я по глупости — согласился. Да и не понимают они своей холодной головой толком военного дела… А Урицкий что, он же кавалерист, только и может, что командовать: "Рысью марш, марш!"… Начальников отделов разогнали, кого куда. Пусть за дело, но других кадров у нас пока нет.

— Так может… вернёшь всех назад?.. А варягов… обратно… в НКВД?

— Нет. Просто так всех не отдам. Штейнбрюка и еще кое-кого следует оставить… Боюсь, Берзина придётся вернуть с Дальнего Востока. Рано. Не осознал он ещё всех ошибок, но делать нечего.

— А Урицкого… куда пошлем? Может быть… на укрепление НКВД? Замнаркомом?

— Чтоб он там ответную склоку затеял? Не надо, — возразил Ворошилов. — Да и не примут они его. Лучше уж оставить пока начальником управления, а Берзина заставить под ним походить. Корпусной комиссар всяко ниже комкора. А?

— Что думаешь, Вячеслав? — обернулся Генеральный к Молотову.

Просмотрев справку, Предсовнаркома давно отложил бумаги и, не вмешиваясь, внимательно следил за разговором. Обычно непроницаемое лицо его сейчас было, как говориться, мрачнее тучи. Ещё бы — один из ответственных работников ЦК, неоднократно проверенный и, казалось, надежный как трёхлинейка, и вдруг — шпион, а вдобавок — экая мерзость — мужеложец.

— Я-я-году так и так придётся о-о-тстранять, — сказал он, чуть растягивая слова, что помогало ему не заикаться. — Материалов на него, и без парижского теракта, уже достаточно накопилось. Кого же теперь на НКВД? Может быть, Лазаря? Или кого-нибудь из заместителей Генриха? Слуцкого? Агранова?

Сталин снова встал и прошелся по кабинету.

— Подумаем… — сказал он после паузы, вызванной необходимостью раскурить трубку. — Кагановича нельзя… — он на месте… да и не разберется он с НКВД… Не его профиль… — пыхнул трубкой, глядя в окно. — Агранов… серьёзно болен, остальные не потянут. Может быть… Вышинский?

Предложение Сталина было настолько неожиданным, что ответа не нашлось ни у Ворошилова, ни, тем более, у Молотова.

— Если нет возражений, Вячеслав, готовь проект постановления Политбюро… опроси членов: Вышинский и Блюхер… Будем выносить вопросы на ЦК.

О Ежове, словно бы по молчаливому соглашению, сегодня не сказали ни слова. Слишком уж всё случилось внезапно и так болезненно, что требовалось некоторое время на осмысление вскрывшихся фактов и принятие по-настоящему верного решения. Тем более что новый источник неприятностей в лице секретаря ЦК ВКП(б) Николая Ивановича Ежова был своевременно помещён под увеличительное стекло чекистского надзора и обложен ватой постоянного ненавязчивого контроля. Куда он теперь денется?

"Денется", — вдруг понял Сталин.

Именно денется. Теперь Ежов не нужен ему живым — слишком много планов завязано на этого преданного — так казалось — карлика. Обида, в данном случае, сильнее даже политической необходимости. Обида, гнев, жестокая жажда мщения. Но и открытый процесс — не тот случай. Будь Николай Иванович троцкистом, вполне можно было бы обвинить в шпионаже. Но настоящего шпиона?!

"Нужно его тихо… Сердечный приступ или… еще что… Пусть будет… безвременная кончина пламенного большевика…", — подумал он, нажимая на кнопку вызова секретаря.

Вошел Поскребышев.

— Что там, Шумяцкий готов?

— Да, товарищ Сталин, — ответил Поскребышев.

— Ну что ж пойдемте, товарищи… посмотрим кино… Шумяцкий обещал новую фильму показать.

— Что за фильма? — спросил, поднимаясь со стула, Ворошилов.

— "Мы из Кронштадта"… О Гражданской… Вячеслав… пойдёшь с нами?.. — интонация вопроса, заданного Сталиным, отказа не подразумевала. Но и приказом не была. Ему по-человечески не хотелось сейчас оставаться одному, да и кино он смотрел всегда в компании. Ему нужны были соучастники, с которыми можно обмениваться замечаниями и комментариями к увиденному на экране. В ином случае, пришлось бы остаться один на один с неприятными мыслями и, раз за разом, прокручивая в голове информацию, принесённую Штейнбрюком, вольно или нет ограничивать пространство принятия решений. Это хуже всего, ибо приводило к поспешным и, как следствие, неправильным выводам.

В небольшом зале кремлёвского кинотеатра, бывшего когда-то зимним садом, негромко стрекотал кинопроектор, в луче танцевали пылинки, невидимые для тех, кто смотрел на экран, и незначимые для тренированных взглядов рассредоточенной по тёмным углам охраны.

По обыкновению, смотрели, обмениваясь репликами. Правда, сегодня шуток было меньше чем обычно. Сказывалось общее подавленное настроение и ощущение некой неопределённости. По звучавшим приглушённо голосам с большим трудом можно было различить говоривших.

— Сцена атаки сделана сильно, — подал голос Молотов, к слову сказать, ни разу не бывший на фронте.

— Да, до того сильно, что на месте от волнения усидеть не мог, — в подтверждение своих слов Ворошилов шумно заёрзал в кресле.

— Соглашусь, с предыдущими ораторами, — Сталин, казалось, слегка иронизировал, насколько это было сейчас возможно, над излишней эмоциональностью товарищей. — Но замечу, что сцена атаки… не единая, а дробится на значимые и… совершенно пустые места. А в целом — впечатление производит… Лучше всего авторам удался… образ командира — простой и ясный.

— А вот про комиссара, Коба, такого не скажешь. Стержня в нём нет — какой-то мякинный.

— Тут, Клим, товарищи киноработники явно перемудрили… с философией. Да что с них взять… кто в лес, кто по дрова… Творческие кадры… Хотя признаю — научились делать картины, да ещё на такие трудные темы… Вот кончится фильма, подойдём к товарищу Шумяцкому и скажем ему "спасибо"… за работу с кадрами.

Однако едва закончился фильм, Борис Захарович сам подошёл к зрителям с неожиданным предложением.

— Товарищ Сталин! Я взял на себя смелость предложить вам и товарищам посмотреть рабочие материалы к новому документальному кино в память маршала Тухачевского. Создатели фильма очень нуждаются в вашем совете. Материалов много, и решить какие из них важнее, без вашей подсказки, очень трудно. А тема политическая. Серьезная тема.

— Показывайте… товарищ Шумяцкий, — одобрил жестом Сталин. — Давайте посмотрим, что ваши работники отобрали для хроники… а мы с товарищами… — кивнул он на Молотова и Ворошилова, — посоветуем… как вам лучше из кусков… собрать целое.

Первые кадры кинодокумента вызвали напряжённый интерес. Ещё бы: казалось только вчера человек ходил по земле, выполнял ответственную работу, представлял собой лицо Красной Армии, а сегодня… По заснеженным московским улицам — к Кремлю — его прах везут на орудийном лафете. Траурная процессия за небольшой урной с тем, что осталось от маршала, растянулась на несколько кварталов… Вопрос о кремации не вызвал возражений по чисто технической причине: найденные на месте взрыва останки легко поместились бы в шляпную коробку. Урну с прахом замуровали в стену почти за Мавзолеем, чуть левее, рядом с Валерианом Куйбышевым.

Сталин с особенным напряжением смотрел те куски, где покойный Тухачевский показывался в движении.

— Товарищ Шумяцкий… — сказал он, наконец. — Нельзя ли сделать так… чтобы отдельные эпизоды хроники… показывались более продолжительно. Мелькание кадров… не даёт возможности сосредоточиться… и прочувствовать момент. Зритель не может в этом случае проникнуться тяжестью потери… всего советского народа. Мельтешение сильно мешает.

Следующие отрывки: комсомолец на деревенской сходке читает печальное известие в газете, рабочие, оторвавшись от станков, слушают траурное сообщение по радио, — не оставили равнодушным никого из зрителей. А вот съёмки многочисленных и многолюдных митингов на заводах и фабриках Москвы и Ленинграда сильного отклика не вызвали и было решено не заострять на них внимания.

— Если сильно детализировать хронику митингов… товарищ Шумяцкий… — объяснил Генеральный Секретарь, попыхивая трубкой, — впечатление горя смазывается. Народное возмущение лучше показывать… крупными кадрами. Гнев — чувство сильное… и нуждается в достойном отображении на экране. Хорошо бы… отдельно показать, как в воинских частях проходили траурные мероприятия… сделать… ударение… на клятве красноармейцев: "Отомстим врагу!"…

— Жаль только хроника немая, — посетовал Молотов. — Очень не хватает звука для усиления впечатления.