Хьюго Борх – Деревня. Ужасы на ночь (страница 6)

Быстрехонько вернуться к дому моего тестя, где я остановился, – это меня стало заботить больше, наверняка там уже все улеглись, звонить они не любят, в чужом доме по темным комнатам пробираться будет непросто.

Путь мне предстоял как раз мимо брошенного дома Ольги, а иначе крюк большой обходить.

Иду, отвернулся. Но глаза сами знают где им сейчас надобно быть. Как ни успокаивал я себя, – коленки тряслись, чего там говорить, – дом мрачный, и будто обиженный на свою судьбу, – нет, не уснул он во мраке своего забвения, и наверняка, кто в него, кроме Ольги, посмеет войти, попадет под взгляд хищных глаз, отведает на своей шкуре почем магия сегодня.

Из разговора я вспомнил отдельные отрывки из рассказа. Егорыч, как тот собирался к Ольге "женихаться", да увидел ночью бабку покойницу во дворе, струхнул, ясное дело.

А ночью, говорит, проснулся – Ольга сидит над ним. Он в окно, все лицо было в порезах. Конечно, я допускал, что по-пьяни это снимать случилось, но может и правда где-то гуляла неподалеку. Уже не знал я, где фантазия, где реальность.

И еще мне привелось из разговора, что Ольга, в быту аккуратная женщина, оставила дом в полном беспорядке, покинула его в такой спешке, будто что-то ей угрожало. Побросала много своей одежды, посуды, оставила разбросанными хорошие детские вещи и книги. Василий Егорыч говорит, что иконы забрать успела, да были ли они еще неизвестно, это ведь он так предполагает.

У меня есть одно объяснение, с которым уважаемый Василий скорее всего не согласится. Он вскользь проговорился о том, что Ольга, перед тем, как у нее заболел ребенок, была не в себе, ходила раздраженная, кричала на детей, ругалась по любому случаю, на это еще отец ее жаловался, даже обижался на ее оскорбления, вспоминал, что мать его такая же была и умирала тяжело, все кричала, звала кого-то. А самое главное, от злобы своей на сына, который не навещал ее и ничем не помогал, хотя причина уважительная у него была – служил то за тысячи километров отсюда. Лишила его наследства и завещала дом женщине, что приходила за ней ухаживать.

Вот именно у той сиделки дом своей матери, после ее кончины, подполковник запаса Найденов и выкупит, и привезет сюда дочь с внучками, на молоко и свежий воздух.

Но кто знает сколько мучилась здесь старуха, пока бог ее не прибрал? А кто знает еще из славянской мифологии, как проявляет себя домовой и откуда связь домового с печью? Может это и связано с посещением дома духом умершего человека.

Вот факты я и сопоставил. Вышла такая мысль. Поскольку в древности верили, что душа покойного может попасть в дом через дымоход. То домовой и транслировал сигнал, посланный от бабки внучке, как ей справиться с бедой. А как внучка должна была отплатить? Да кто ж его знает?

Но известно: у человека, испытывающего негативные эмоции, такие, как гнев, раздражение, ревность, тоска и т. д., просматриваются дыры в его ауре, туда проникает темная сила, да и другие негативные воздействия. Я читал, еще в 1891-м году первую фотографию ауры человека сделал учёный Николай Тесло. Аура там или другое что, пока не до конца ясно. Еще из науки известно, что "подобное притягивает подобное". Сопоставив все это, я понимал, дом наполнен негативной энергией, и Ольга с детьми спасались не от Домового, видимо, атмосфера установилась напряженная или тяжкая, жить стало невмоготу, кошмары приходили в семью, кошмары мучили их.

И что-то случилось в ту ночь, когда Ольга и дети вынуждены были бежать из дома, не собравшись. Сосед их потом кое-какие вещички собрал и следом привез. Ему Ольга тоже не раскрыла тайну, иначе он бы туда ни ногой.

Эти и другие объяснения, конечно, пришли ко мне позже, а тогда я остановился у дороги перед домом. Калитка была приоткрыта, фасад его прятался в темноте деревьев, которые стояли, не шелохнувшись. Улица затихла, не шевелилось ни травинки. Луна покрыла крышу дома сплошным серебристым налетом, и дом стал похож на могильный памятник с поблескивающими окнами.

Когда я привел эту ассоциацию, сразу вспомнил рассказы Эдгара По, и посмеялся над собой от своих сравнений и страхов. Осмелев, я сделал пару шагов в сторону дома, схватился за штакетник, рассмотрел синий огонек внутри двора…, причем свет был не как от фонарика, а такой, мерцающий. Еще мне почудился силуэт той старухи, о которой упоминал Василий. Светло вдруг стало, как днем. Склонилась она над чем-то и застыла как мумия.

Ух, по коже прошел озноб, решил я прекратить свое мимолетное расследование, от греха подальше. Не помню со скоростью какого велосипеда я на своих двоих оказался уже у тестя, тот сидел на крыльце, нервно курил.

– Я знаю, где ты был. Не неси в дом эту мерзоту.

– Я туда не заходил.

– Вот ключи, в предбаннике постелено, там переночуешь, чтобы от тебя все это ушло. Там и иконы у нас висят. Да священной водой в банке умойся. У нас люди, кто с этим сталкивался, болели.

– Да ты ж в чертовщину вроде как не веришь!

– Поверишь тут.

И от неразговорчивого тестя я вдруг услышал столько слов, сколько из него за неделю не вытянешь:

– Ольга с детьми так и не нашлась. Как сквозь землю провалилась. И с пацаном тем творится неладное, Егорыч говорит, он ногу сломал, а там все посерьезнее будет, приступы у него какие-то – орет не своим голосом, священника позвали – отказывается к нему подходить, видно он из дома что унес, да не признался. Такая история, и смотреть на дом боязно и не подпалишь, опасно. Вся деревня судачит об этом, но у нас экзорцисты не водятся. Да, ты знаешь, икону эту моя Анька у Ольги в свое время купила. И от меня же утаила. Ну ладно, спи, не буду тебе мешать.

Ведьма с хутора Марьин тупик

Дело было накануне Иванова дня. Едва спала жара, как собрали мы помидоры, – крупные, семь ведер сразу. Вместе они теплые, душистые.

Завтра праздник Ивана Купалы. Мы с теткой потираем руки, – за ней водится привычка приглашать меня после экзаменационной сессии на огород. Хотя деревня ее, прямо скажу, странное имеет название – Марьин тупик.

Энтузиазм из нас прет, тетка волосы свои длинные подколет и вперед. И урожай наполняет корзины, гуси с остервенением щиплют траву, свиньи требуют добавки, куры бегут как оглашенные на каждый сигнал, яблоки форсированно спеют, брызжут соком и бьются о землю.

Тетка на самом деле мне не родственница, она жена моего родного дяди. Согласно словарям, если я ничего не путаю, она мне свойственница. Но взаимопонимание…, не описать словами, тем более возрастом она старше всего лет на десять. Ну а что такое 3650 дней? Миг, друзья мои, миг.

Наша работа не просто спорится, она закипает, как молоко в кастрюле, стоит Алене покинуть место ратного труда, и унести тот едкий, манящий запах пота, что исходит от нее, – у меня все валится из рук.

Увлекся, даже про велосипед забыл, – скучает он там, за огородом.

Тетка в светлом сарафане. У нее фигура…, как бы правильно выразиться, про таких говорят: «все при ней». Широкие бедра и округлая талия, да еще округлые формы груди, да еще накачанные ягодицы и икры ног – все в сумме придает естественную красоту ее силуэту. Движения легки и плавны, будто она ходит по воле, и каждое ее движение скорее направлено на то, чтобы подчеркнуть ее красивые формы. С ее фигурой только на танец. Шальные мысли в сторону, ну а о чем бы спросить?

– Зачем помидоры недозрелыми снимаем?

– А вот, – говорит Алена со знанием дела, – пора снимать, иначе сломают ветку.

Моментально находит спелый плод, вытирает подолом сарафана, оголив загоревшие ноги выше колен, и несмотря на мою городскую брезгливость, протягивает овощ – отведай.

Вдвоем съедаем один помидор. Жадно и смачно, вытянув подбородки вперед, дабы не обляпаться. «Еще?» – спрашивает. «Люблю в салате», – отвечаю. «Люби, люби» – вот вредина, пока я все в огороде не испробую, не успокоится. И почему так несет от нее шалфеем? Ничего не имею против, но запах резковатый, а сарафан коротковатый.

Перетаскал урожай. Впереди поливка. Шагаю за великом, он за амбаром. Потом к колодцу. Алена еще возится с кустами помидоров: колышки, подвязочки, тесемки, а я уже поливаю ее розарий, где правят бал оранжевые розы. Как можно любить такой цвет? Не буду спрашивать, чтобы не нарваться на сарказм, но муж ее этот цвет на дух не переваривает. Он нынче в экспедиции, я за него, конечно, не во всех смыслах.

Прохожу под стеной амбара, там небольшое запыленное окошко, в котором мне всегда мерещится кто – то, особливо по ночам.

Днем уже ходил в разведку – вышел обвешанный паутиной, и с твердым знанием, что в секциях зерно, а стены обвешаны пучками и вениками душистых трав.

«Так ты травница?» – как – то ее спросил.

Улыбается затаенной улыбкой, и смотрит на меня в упор. Нормальное время зрительного контакта, после которого происходит естественное отведение глаз обоими людьми, не превышает 2–3 секунд. Она смотрит уже минуту и поедает меня глазами, и молчит. Что на нее нашло?

«Ладно, забей. Я просто так спросил».

Молчит и смотрит. Да она витает где – то в облаках.

Оп! Отвлекся под амбаром, вспомнил старый разговор.

Тут боковым зрением вижу, кто – то стоит у поленницы, сложенной за огородом. Бабка какая – то. Виду не подаю, одна ходка с ведрами, вторая, но боковое зрение не обманывает, – меня тянет к поленнице, как магнитом.