Хью Уолпол – Призрак потерянного озера. Поместье Вэйдов. Госпожа Лант (страница 30)

– Ее звали Дэнис, я помню. Она подписала письмо – Дэнис Хайс. – Подумав немного, он добавил: – Мне показалось подозрительным, Берт, когда ты вызвался связаться с агентством по найму и подыскать деду новую секретаршу. Не я один, наверное, находил это странным. Я думал, ты постараешься протащить сюда какую–нибудь из своих подружек или даже эту таинственную жену. Но когда стало известно о самоубийстве, я решил, что ошибался. – Воцарилось молчание, потом Эрик наконец решился: – Бертран, а что было в дневниках Рене такого, что их непременно следовало уничтожать?

Не глядя ни на кого, голосом настолько сдавленным, что его невозможно было узнать, Бертран заговорил:

– Вчера Рене во всем мне призналась. Она… столкнула Дэнис с поезда, а потом и старика Робертса. Я ей сказал, что нельзя все оставить так, словно ничего этого не было. Она должна пойти в полицию и обо всем рассказать. Она должна это сделать, – иначе это сделаю я сам. – Он замолчал, взял бокал и судорожно глотнул вина. – Ну и… она убила себя, и, можно сказать, я толкнул ее к этому. В общем, вот и все.

Эрик не мигая смотрел на него.

– Если все так и было, Берт, то тебя никто не станет винить. Тут ничего уже не поделать.

Глава 18

Когда я вышла из комнаты, где мы сидели. Бертран догнал меня в холле и загородил мне дорогу.

– Итак, вы видите, – начал он, – я говорил вам правду. Я не женат. Я свободен! – Как будто я ни о чем больше не думала, как о том, есть у него жена или нет. Он протянул ко мне руки, словно рассчитывая, что я тут же брошусь к нему на шею.

– Похоже, вы не слишком… убиваетесь о вашей жене, – пробормотала я, желая на этом закончить разговор. Я прислушивалась, не идет ли кто следом за нами, но в полутемном холле было пусто. Интересно, куда подевались остальные? Просто удивительно, до чего легко заблудиться в этом огромном доме.

– Убиваюсь? – повторил Бертран, как будто никогда раньше не слышал этого слова.

– Разумеется, конечно, у вас было достаточно времени, чтобы привыкнуть к этой потере, – я говорила насмешливо, рассудив, что, если он рассердится, это будет все–таки лучше, чем подобная пылкость. Он нахмурился, и я удивилась: как это я прежде находила, что он красивее Эрика.

– Мне очень жаль, что Дэнис умерла, это естественно. Но между нами все давно было кончено, хотя мы с ней оставались добрыми друзьями. В этот раз речь шла о чисто деловом сотрудничестве. Я понимал, что мне ни за что не удастся прибрать дедовы сокровища к рукам. При том, как он ко мне относится, я вообще удивляюсь, что он до сих пор не выгнал меня отсюда. Но он мог отдать сокровища – или хотя бы их часть – Дэнис. Как он собирался передать их Кларе Монтейс до того, как ее напугали и она отсюда уехала.

Интересно, мисс Монтейс – тоже одна из его девушек? Но не могла же я спросить об этом. Да и не в этом было сейчас главное. Я отчаянно пыталась заставить его подольше говорить: у него слишком блестели глаза, и я начинала опасаться, что от слов он может перейти к делу.

– Вы, кажется, так уверены… что ваша жена… что она заставила бы вашего деда оставить… что бы там ни было… ей.

– Уверен? В чем вообще можно быть уверенным? Но ведь я все равно ничего не терял. И к тому же она была актрисой. Она прекрасно понимала, как обойти мужчину. Меня же она обошла, не так ли? – Он засмеялся. Может быть, и не слишком громко, но здесь было очень гулкое эхо, и смех прокатился по всему залу. Бертран понизил голос почти до шепота: – Клара была очень красивой женщиной. Но ты еще красивее, Эмили.

Он обнял меня и попытался поцеловать. Но мне удалось вырваться, потому что он не ожидал ни малейшего сопротивления.

Он не сразу поверил. Потом он заговорил, и голос его дрожал от ярости:

– Предупреждаю, не смей со мной играть. Ради тебя я перенес слишком много всего, чтобы найти теперь только девчоночье кокетство. Ты же сразу поняла, как только увидела меня, – мы просто созданы друг для друга. Я же знаю. Так зачем же играть со мной теперь?

И он притянул меня к себе так грубо, что я подумала, что, несмотря на все мое отвращение ко всякого рода скандалам, мне сейчас придется на это пойти. Но в это время из противоположного конца зала раздался голос Эрика – интересно, как долго он стоял и слушал, невидимый в сумерках?

– Прошу прощения. По–моему, я отстал от жизни гораздо сильнее, чем предполагал. Значит, траур в теперешних музыкальных кругах носят именно так?

– Траур! – Бертран был в ярости. – Ты погряз в предрассудках, ты так чтишь традиции; неудивительно, что твои картины никому не нужны. – Он все же пригладил растрепавшиеся волосы. – Ты должен понимать наши с Эмили чувства. Почему мы должны этого стыдиться?

– И правда, почему? Вопрос лишь в том… но я задам его Эмили. Мой брат что – пристает к вам? Хотите, я съезжу ему по морде?

– Да… нет, конечно. По крайней мере, если он сейчас же отсюда уйдет, – поспешно поправилась я. Только драки мне и не хватало.

– Хорошо, Эмили. Я могу подождать… – губы Бертрана скривились в усмешке, – до более подходящего случая, чтобы договориться с тобой. Но запомни: ты – моя!

Он вышел из холла. Дверь за ним с шумом захлопнулась.

– Он что – сумасшедший? – спросила я Эрика.

– Мы здесь все немного сумасшедшие. А некоторые и не немного. – Он поморщился, как от боли. – Думаю, что Рене могли бы официально признать сумасшедшей, если бы дело дошло до суда. Но если подумать о дедушке, я рад, что этого не случилось.

– Я не совсем понимаю… – начала было я, но он приложил палец к губам.

– Давайте выйдем. Если и есть где–нибудь на свете место, где стены имеют уши, так это здесь.

В холле было так темно, что я не ожидала, что на улице еще светит солнце. Оно только начинало склоняться, и аромат цветов не казался уже таким тяжелым, может быть, потому, что живой запах листьев и травы, еще влажных от вчерашнего дождя, сглаживал их приторное дыхание. Некоторое время мы шли молча, слушая, как шелестят листья деревьев и как воробьи чирикают в зарослях кустов. Мне захотелось хотя бы ненадолго забыть обо всех ужасных вещах, которые здесь произошли, но у меня ничего не получилось.

– Мне все–таки не верится, что Рене могла убить жену Бертрана. Или проводника. Конечно, она была без ума от себя, но от этого еще очень далеко до убийцы.

– Разве? – спросил Эрик. Он казался очень озабоченным.

– Я только говорю, что я не могу в это поверить, – повторила я. Но как тогда все это объяснить? Те двое были мертвы, Рене тоже.

– Боюсь, что в это можно поверить без труда. Особенно если вспомнить, как это было сделано. Она всегда могла заявить, если бы до нее добрались, что это был просто несчастный случай. И сделать все это было нетрудно: и тот, и другая ей полностью доверяли. Но всего, что было в этих ее дневниках, мы уже никогда не узнаем, – совсем мрачно закончил Эрик.

– Но как же так? Ведь Дэнис была ее подругой? А Робертса она знала с детства.

Эрик грустно улыбнулся.

– Вы действительно не представляете себе, какой была Рене. Если чего–то я и не понимаю – это как она решилась убить себя.

Я помедлила.

– Если она и правда такая, как вы ее описываете, она скорее попыталась бы убить Бертрана.

– Да, они были на ножах последнее время. Но тому, что он сегодня наговорил нам, я не верю с начала и до конца. Я знаю своего брата. Не мог он сказать ей, чтоб она шла в полицию и признавалась, и сам бы он никогда на нее не донес, – если только для того, чтоб выгородить себя… И о том, что произошло с его женой, он наверняка узнал не вчера.

Мне бы хотелось ему возразить, но я со страхом подумала, что он, похоже, прав. Подождав, не скажу ли я чего, Эрик горько продолжал:

– Может быть, он окончательно вышел из себя, когда узнал, что Рене пыталась утопить вас. Надо отдать ему должное: мне кажется, вы действительно… не безразличны ему. Я хочу сказать…

– Меня не занимают вопросы о том, любовь ли это или нет. Он меня вообще не занимает.

– Ну и хорошо! – просиял Эрик. – Я не был уверен. Это, конечно, не значит, я понимаю… – тут он запнулся. Я чувствовала себя очень неловко. – Эмили, – опять заговорил Эрик, – я понимаю, что это не очень подходящий момент, чтобы говорить о своих чувствах. Но если вы не совсем безрассудны, вы уедете отсюда не откладывая, и, может быть, мне больше не представится возможности с вами поговорить. По крайней мере в ближайшее время. Я скоро еду в Нью–Йорк, и, может быть, лучше даже подождать…

– Нет уж, – перебила я, – говорите лучше прямо сейчас, пока есть возможность. Ведь с восходом луны я могу исчезнуть навеки.

Эрик смеялся гораздо дольше, чем мои слова того заслуживали. Я пристально посмотрела на него, он перестал смеяться и тяжело вздохнул.

– Эмили, вы знаете обо мне не так уж много, и то, что вы знаете, не очень–то говорит в мою пользу. Если я и получу какое–то наследство, то оно не будет таким уж большим. То, что об этом говорят, – сильно преувеличено. У меня есть некоторые доходы от ценных бумаг, но при нынешней инфляции и с учетом всех налогов… это практически ничего. – Он перевел дыхание. – Даже при теперешнем оживлении интереса к картинам я не получаю баснословных гонораров за то, что делаю. Что–нибудь мне может оставить дед, если ему, конечно, есть что оставлять, но я на это особенно не рассчитываю. Как видите, я не могу многого предложить девушке.