Хью Хауи – Песок (страница 40)

«Почему так тихо? — в замешательстве шепнул он тогда отцу. — Теперь всегда будет так?»

«Еще полчаса, — ответил отец, глядя в небо. — Если повезет».

У Коннера вдруг возникло огромное желание насладиться этим мгновением. Запомнить его, впитать в себя. То, как хлопает крыльями летящая на восток ворона. То, как солнце согревает прохладный утренний воздух. Безветрие на щеках. Тяжелую руку отца на плече. «Запомнить. Запомнить», — говорил он себе. Желание, чтобы так оставалось всегда, охватывало его разум, будто подставленные под кран с проточной водой ладони. А потом он взглянул вдоль стены и понял, что они наслаждаются мгновением в одиночестве.

«Нужно разбудить остальных, — прошептал он. — Палмера и Вик…»

Отец сжал его плечо.

«У них были свои рассветы. А этот — твой».

Больше они не сказали ни слова. А потом солнце поднялось над дюнами, вернулся ветер и возобновился преследовавший их во сне адский рокот. И Коннер, сидя на большой стене рядом с отцом, вдруг понял, что мир полон тайн и странностей. Когда-то, когда он спал, отец точно так же водил на стену Вик и Палмера, чтобы показать им рассвет. Они не рассказывали об этом младшему брату, не делились с ним этим мгновением, и Коннер знал, что тоже не станет этого делать.

И здесь, в погребенной под песком «Медовой норе», он вдруг сообразил, что Роб никогда не видел безветренный рассвет вместе с отцом. Вообще не видел вместе с ним ни одно утро. Вообще его не знал. Песок вокруг тела Коннера стал еще более рыхлым, и он понял, что подходит к концу воздух в его легких, а вместе с ним заканчиваются и ощущения. У него имелась минута или две под давлением дюны, чтобы поразмышлять о жизни — и теперь его время истекло.

Но хотя песок казался легче, свое тело Коннер ощущал острее, чем прежде. Он сглотнул слезы. Сглотнул! Сжимавшие его шею кулаки ослабили хватку. Слышался подземный гул и шорох — будто кто-то нырял рядом. Ему уже доводилось слышать подобный звук, когда он прижимал ухо к утрамбованному песку, под которым искал сокровища отец. Звук этот дайвер мог услышать лишь тогда, когда его костюм был отключен, но включен у кого-то другого. Коннер вдруг обнаружил, что может пошевелиться. Кто-то разрыхлял песок.

Он все еще не мог дышать, оставаясь погребенным и слепым, не зная, на сколько еще сердцебиений хватит его легких, но попытался, преодолевая сопротивление песка, дотянуться до ботинка. С тем запасом воздуха, что у него имелся, он не мог плыть, не мог никуда добраться, но, возможно, ему удалось бы поднять колено, сунуть руку внутрь, достать оголовье, включить питание, нашарить провода. Он извивался на шершавом полу, будто под тяжестью тысячи плотных одеял, чувствуя рядом присутствие младшего брата, который никогда не умел столь надолго задерживать дыхание. Коннер сумел подсоединить оголовье. Между контактами захрустел песок. Вряд ли сработает. Он надел оголовье на голову, песок стал менее вязким, а потом он ощутил связь с наносом, давившим на него со всех сторон.

Маски у него не было. Он не мог видеть и не мог дышать. Но он мог двигаться. Времени оставалось в обрез. Коннер двинулся туда, где, как он считал, должен был быть его брат, и нащупал тело. Он схватил Роба, не почувствовав, как тот хватается за него в ответ, вообще не ощутив в нем жизни, но у него не было времени об этом размышлять, как и о чуде, каковым оказались ботинки, или о дайвере рядом — только о том, как добраться до кровати. Он тащил Роба за собой, как какую-то добытую находку. Еще одно тело. Кто-то на кровати. И этот кто-то пошевелился.

Коннер на ощупь понял, что это его мать. Живая. Что-то лежало у нее на коленях. Он не ждал, не думал, у него уже не осталось воздуха ни на единое биение сердца. Он из последних сил толкнул песок вверх, уплотняя его над головой, вновь почувствовав себя в том гробу, который устроил ему Райдер, пробиваясь наверх, сквозь потолок на третий этаж. Темнота. Рыхлый песок. Свет. Тусклый, но свет. А потом воздух. Затхлый чердачный воздух. Восхитительный воздушный карман. И Коннер, окончательно обессилев и давясь песчаной крошкой, лишился чувств.

46. Погребенный народ

Вряд ли он долго пробыл без сознания. Он очнулся на движущейся груде песка. Рядом его мать прижималась губами ко рту Роба, раздувая дыханием его юные щеки, и с волос ее сыпался песок, покрывая лица обоих.

Песок под ними опускался, кружась в утекающем куда-то вниз водовороте. Над головой слышался непрекращающийся треск древесины. Казалось, весь мир пришел в движение, как и «Медовая нора». Сквозь свежие трещины в стене бил свет. Беспорядочно громоздились бочки и ящики, сдвинутые в сторону, когда Коннер толкал свою семью наверх сквозь потолок. Они находились в складских помещениях на третьем этаже, но при этом оседали вниз вместе с быстро понижавшимся уровнем песка, пытаясь найти опору и сохранить равновесие. Мать ругалась, с трудом удерживая на руках Роба.

Вспомнив про ботинки, Коннер уплотнил песок, создав нечто вроде ровной площадки. Мать снова начала дышать в рот Робу. Девочка, Лилия, тоже была здесь, живая. Она смотрела широко раскрытыми глазами на Коннера, глубоко дыша. Отец хорошо ее обучил. Но Роб… Бедняге Робу, которого сызмальства влекло все связанное с дайвингом, так и не представился шанс поплавать под песком. Для него это оказался первый раз. Только бы не последний. Только бы не последний.

Коннер, слишком уставший и отупевший, смотрел, как трудится мать, и боялся сказать хоть слово, сосредоточившись на том, чтобы поддерживать плотность песка, пока они оседали вниз. Песок, заполнивший «Медовую нору», утекал из нее, вибрируя, будто кто-то заставлял его двигаться. Жесткий песчаный помост опустился обратно в дыру, в комнату матери. Стало светлее. Песок сыпался через разбитое окно и потрескавшуюся стену. «Медовая нора» теперь оказалась поверх дюн. Коннер ничего не понимал, чувствуя ярость и силу песка через ботинки и оголовье. Что-то обожгло его виски, будто вспыхнула ткань, а затем ярость и жар исчезли. Мир замер. В комнате все было покрыто слоем песка, но основная масса наноса высыпалась. Коннер попытался сопоставить события последних нескольких минут, подумав, что, возможно, «Медовая нора» совершила полный оборот и его погребло под песком на ту самую минуту, когда мир перевернулся вверх ногами, а потом принял исходное положение, и песок ушел.

Он приблизился к матери и Робу. Брат не шевелился. Мать склонилась над ним, положив ладони на грудь, и резко надавливала на нее, считая вслух. Досчитав до пяти, она начала дуть Робу в рот.

— Что мне делать? — спросил Коннер.

Мать не ответила, повторяя ту же процедуру, будто приводя в чувство пьяного. Именно потому они принесли девочку в «Медовую нору». Мать умела спасать людей. Такова уж была ее натура. И Коннер наблюдал это собственными глазами. Он сочувствовал ей, сочувствовал Робу. Взяв брата за маленькую безвольную ладошку, он увидел, что Лилия держит Роба за другую руку. Всех четверых покрывал слой песка. Внезапно мать тяжело вздохнула…

Нет, всхлипнула. Мать всхлипнула. А вздохнул Роб.

Брат выплюнул изо рта песок и судорожно задышал. Мать прижала его голову к груди, и Коннер почувствовал, как пальцы брата сжимаются вокруг его собственных. Он понял, что слишком крепко стиснул руку Роба.

— Воды, — сказала мать.

Она повернулась к Коннеру, но взгляд ее упал мимо него, на что-то на полу. Глаза матери широко раскрылись. Коннер обернулся, ожидая, что за его спиной обрушивается очередная песчаная лавина, и увидел лежащее на полу возле двери тело женщины. Из ее уха текли красные струйки. Голова была повернута в его сторону, глаза закрывала маска. Но Коннер узнал бы ее с расстояния в тысячу дюн. Его сестра. Здесь. Это казалось еще более необъяснимым, чем поведение песка.

Коннер шагнул к ней, но его рука запуталась в тянувшихся от оголовья к ботинкам проводах. Сорвав оголовье, так что оно волочилось за ним, он наконец добрался до сестры.

— Вик? — Он перевернул ее на спину и поднял маску. Из ее носа шла кровь. Вскрикнув, Коннер повернулся к матери, которая все еще держала Роба, умоляя его дышать. — Что мне делать? — спросил он.

Мать плакала. Слезы оставляли в песке под ее глазами темные полоски, похожие на испорченный макияж. Сорвав рубашку, Коннер вытряхнул песок и промокнул нос Вик.

— Она дышит? — спросила мать.

— Не знаю!

Он в самом деле не знал. Как проверить? Что вообще произошло? Вик и весь этот песок. Мир перевернулся с ног на голову. Роб кашлял. Передав его Лилии, мать подошла к Коннеру. Вид у нее был странно спокойный — казалось, она нисколько не удивилась. Потрогав шею Вик, она прижалась щекой к губам дочери. И Коннер снова увидел мать в деле. Она воспринимала движущиеся дюны как данность, пусть даже мир уходил у нее из под ног — поскольку мир всегда пребывал в движении. Для Коннера случившееся стало шоком, но мать просто действовала, спасая их.

Вик пошевелилась и застонала.

— Что за гребаная хрень? — в замешательстве спросил Коннер, ощутив ни с чем не сравнимое облегчение. Он окинул взглядом царивший вокруг хаос, свою тяжело дышавшую и засыпанную песком семью. Возможно, мать не услышала — она ничего не ответила, не велела ему следить за языком, лишь обнимала дочь. Веки Вик дрогнули, ее покрытые песчаной коркой губы раздвинулись, послышался стон, а затем вздох.