Хью Хауи – Песок (страница 35)

— Можно утонуть, — кивнула Лилия. — Как в реке. Или как бывает, когда пьешь плохую воду из канавы. — Она приподняла голову и сделала еще глоток. Младший мальчик стоял в изножье кровати, не сводя с девочки взгляда. Она поняла, кто это. — Ты Роб, — сказала она. Мальчик вздрогнул, будто кто-то наступил ему на ногу, но к нему тут же вернулось самообладание, и он коротко кивнул. — Отец говорил, что мы примерно одного возраста.

— Похоже, он не терял времени даром, — пробормотала женщина с кувшином без особой радости в голосе. — Где он сейчас? Как далеко ваш поселок?

— Как ты сумела пересечь Ничейную землю? — спросил старший мальчик.

— Сколько тебе лет? — полюбопытствовал Роб.

Женщина щелкнула пальцами, и мальчики, похоже, поняли, что она велит им замолчать. Внезапно до Лилии дошло.

— Ты моя вторая мама, — проговорила она. — Ты Роза.

Лицо женщины дрогнуло. Она покачала головой и открыла рот — Лилия подумала, что, возможно, та хочет сказать, что она ей не мама, но вместо этого она лишь молча утерла один глаз. Двое мальчиков, похоже, ждали, когда Лилия ответит на все их вопросы, но она уже забыла большинство из них.

— Я не из поселка, — сказала она, опустив голову на подушку и с тоской глядя на кувшин с водой в руках женщины. — Я пришла из лагеря. У него нет названия, только номер, и нам не разрешают уходить. Там есть палатки и изгороди, и из лагеря видно город. К изгороди подходят ребята из города — там две изгороди, так что, если проберешься через одну, тебя остановит другая, — и некоторые бросают через изгородь конфеты, а другие швыряют камни. С камнями обычно те, что постарше, так что камни бьют больнее, чем конфеты, но нам в любом случае велят держаться подальше от изгороди…

— Что это за лагерь? — спросила Роза.

— Вроде палаточного? — поинтересовался Роб, но на него снова цыкнули.

— Лагерь рудокопов, — сказала Лилия. — Там взрывают землю и добывают сетями всякое ценное. Так их называет бригадир, но отец говорит, что это на самом деле не сети. В них магниты. Он знает все про провода и прочую магию. Нас заставляют работать в раскопах, доставая то, что потяжелее и опустилось на дно. Целый день в воде по локоть, в холодной воде. От такого появляются морщины на ладонях и пальцах. Люди в лагере, что пришли с юга, называют это «черносливовой кожей»…

— Вода по локоть? — усмехнулся Коннер. — И откуда же берется вся эта вода?

Ясно было, что он ей не верит. Отец предупреждал Лилию, что никто ей не поверит.

— Вода берется из реки, — ответила она. — Но ее нельзя пить. Некоторые пьют и умирают. Из-за металлов и примесей. Воду для питья берут намного выше по течению, за всеми лагерями, но нам ее дают немного. Отец говорит, что нас мучают жаждой и уродуют наши руки, чтобы свести нас с ума. Но я не сошла с ума. Просто все время хочется пить.

Наградой за эти слова послужил еще один глоток из кувшина. Лилия почувствовала себя лучше. У нее была постель, крыша над головой, кувшин с водой и готовые выслушать ее собеседники.

— Как называется тот город? — спросила Роза. — Где мой муж?

— Город называется Эйджил. Так его называют люди из-за изгороди, но у них странный акцент, и отец говорит, что моя речь слишком похожа на их, потому что я родилась в лагере. Они говорят, что это маленький город, но отец говорит, что он больше того города, откуда он родом. Не знаю… Это единственный город, который я когда-либо видела. Всего лишь городок рудокопов. Говорят, что большие города дальше в сторону восхода, у самого моря. Но это…

— Что такое море? — спросил Роб.

Снова щелчок пальцами.

— Расскажи мне про людей в этом лагере, — сказала Роза. — Сколько их там? Откуда они пришли?

Лилия глубоко вздохнула, не сводя глаз с кувшина.

— Их сотни, — ответила она. — Пятьсот, может, даже больше. Большинство пришли с заката, как отец. Некоторые попали туда за то, что совершили что-то дурное в городах. Некоторых отпускают после того, как они проработают достаточно долго, но постоянно появляются новые. У нашего лагеря большой номер — и это, как говорит отец, должно означать, что их много. В нашем лагере есть люди, которые пришли с севера или юга и уже голодают, как мы. Тех, кто пришел с заката, не отпускают. Никогда. У них есть изгороди и башни, с которых они следят за беглецами и ловят их сетями.

— Как дела у… твоего отца? — странным голосом проговорила Роза. Лилия не могла оторвать взгляда от кувшина.

— Можно еще воды? Я уже долго не пила.

Роза дала ей немного глотнуть. Лилии вспомнился отец, получавший примерно такую же норму, и она расплакалась, утирая кулаком слезы и глотая их вместе с водой.

— Отец говорил, что ты будешь спрашивать, как у него дела, и велел передать, что у него все хорошо, но отец не всегда говорит правду.

Роза рассмеялась, но тут же прикрыла рот рукой и тоже заплакала. Мальчики молчали, и их уже не надо было осаживать. Лилия вспомнила, что говорить надо правдиво, но не до конца.

— Нас плохо кормят, — сказала она. — Так говорят взрослые. Даже самые сильные слабеют, а иногда их силы уходят насовсем, и тогда им натягивают простыню на голову. Я всегда прижимаю подбородок, вот так, — она опустила подбородок на грудь, делая вид, будто крепко прижимает простыню к шее, — чтобы со мной такого не случилось. Отец был сильнее многих тамошних мужчин. Высокий, с темными глазами, темной кожей, как у людей с заката, и темными волосами, как у тебя. — Она кивнула в сторону Коннера. — Но я видела, как торчат его ребра, когда он спит, и он отдавал мне слишком много своего хлеба.

Лилия подумала, что еще ей стоит рассказать. Мыслей было слишком много, и они сбивались в беспорядочную груду, как порой бывало с металлами в раскопах, когда их оказывалось в избытке.

— Он говорил, как нам до него добраться? — спросил Коннер. — Что нам нужно сделать?

На этот раз никто не щелкал пальцами, давая знак молчать. Ее вторая мама утерла щеки, ожидая ответа.

— Он написал записку… — сказала Лилия.

— Записка от отца? — спросил Роб.

— Где она? — поинтересовался Коннер.

— Она была в моем костюме, на теле. Думаю, я ее потеряла вместе с рюкзаком. Отец не велел мне ее читать… — Она поколебалась.

— Все в порядке, — сказала Роза. Вторая мама во многом напоминала Лилии первую.

— Я чуть-чуть прочла записку, когда он ее писал. Он взял с меня обещание не читать дальше. В том, что я прочла, говорилось, чтобы его не искали, чтобы смотрели на запад, за горы, а потом непонятная часть про песок на ветру, который берется из их раскопов, и что ветер этот тоже из какого-то дурного места… Из каких-то земель. Извините. Я пытаюсь вспомнить…

— Ты совершаешь великое дело, — улыбнулась Роза, хотя в глазах ее все еще стояли слезы.

— Отец часто говорил мне, что там, откуда он родом, не бывает дождей. Он говорил, что земля, которую рудокопы выбрасывают в воздух ради магнитов, заставляет тучи высвобождать воду в пещеру, откуда течет река, и что весь дождь, предназначенный для его народа, забирает из воздуха песок. — Она облизала губы, вновь ощутив волчий укус. — Он часто злился, когда об этом говорил, и смотрел сквозь изгородь на заходящее солнце. В той стороне всегда что-то громко грохотало, так что у меня болели уши, и небо закрывало туманной дымкой, но он постоянно проводил там время. Люди с заката были единственными, кому там нравилось. Отец хотел, чтобы я оставалась рядом, но я предпочла бы молиться о конфетах, а не о камнях у другой изгороди.

— Как ты выбралась? — спросил Коннер. Роб кивнул. Роза промолчала, и Лилия решила, что вполне можно ответить.

— Отец все время что-то собирал — сколько я себя помню, может, даже еще до моего рождения. Многие годы. Он говорил, что намерен нас вытащить, всех троих, а потом, когда мне было шесть, мама умерла, и он сказал, что остались только мы двое. Он хранил собранное в песке, говоря, что глупые охранники никогда туда не заглядывают, хотя могли бы догадаться, откуда он родом. Куски проводов, резиновый плащ, батарейки, дрель, которую кто-то бросил, потому что не работал мотор, — но отец знал, как ее починить. Он потратил бóльшую часть года, чтобы добыть инструмент для пайки проводов. Все шло слишком медленно. Я хотела, чтобы он поспешил. А потом у меня уже входили два пальца меж его ребер, когда он спал, и дышал он так, будто все время хотел откашляться, но он говорил, что намерен нас вытащить. Наконец он показал мне то, что он сделал, взял с меня клятву не говорить никому из людей с заката, и я должна была носить это под одеждой, чтобы никто его не нашел. Ночью я снимала его, чтобы отец мог продолжать работу, поправляя провода, чтобы они меня не оцарапали, а потом он показал мне, как…

— Он сделал дайверский костюм, — сказал Коннер.

Лилия кивнула. Роза поднесла кувшин к ее губам, и девочка дважды глотнула. Почувствовав себя чересчур эгоистичной, она промокнула губы забинтованной рукой.

— В земле есть большая трещина, — продолжала она. — Именно там течет илистая река, именно там выбрасывает в воздух песок и наверх выходят металлы. Она шире, чем в сто прыжков, и становится шире с каждым годом. Отец говорил, что я должна под нее нырнуть, что мне придется надолго задержать дыхание и что это единственный выход. Он учил меня задерживать дыхание, пока я работала на раскопе, изо дня в день, всегда замечая, когда я дышала носом. Я тренировалась, пока не научилась достаточно долго не дышать. Я научилась перемещать песок, и однажды я хотела показать ему, как хорошо у меня получается, — нырнула под изгородь и вышла с другой стороны, ближе к городу, но он разозлился так, как я еще ни разу не видела, и сказал, чтобы я никогда туда не ходила, что в итоге меня лишь вернут обратно, а потом узнают, на что мы способны, и станет только хуже. Он говорил, что я должна пойти на запад и сказать его людям, чтобы они продолжали идти на запад. Вот что он говорил. Когда я была совсем маленькая, в лагере была семья, которая рассказывала про море в той стороне, куда уходит на ночь солнце, где чистая вода. Там никогда не шел дождь, но вода простиралась, на сколько хватало глаз.