Хван Согён – Три поколения железнодорожников (страница 4)

Когда Чино принялся за еду, бабушка своими палочками положила ему на ложку разбухшего в воде риса лист редьки, а потом еще кусочек вяленого горбыля. Умяв, таким образом, плошку риса, он улегся на террасе между спальнями и погрузился в дневной сон.

Какой же тогда был год? Бабушка столько раз рассказывала эту историю, что он выучил ее наизусть.

– Я подпростыла и чувствовала себя в тот день неважно. Не пошла на рынок торговать одеждой, с трудом приготовила твоему Старшему дедушке завтрак и лежала в своей комнате, завернувшись в одеяло. Я провалилась в сон и оказалась в нашем прежнем служебном домике. Твой дедушка, отправившийся в Маньчжурию, должен был вернуться со смены только на рассвете, но появился дома среди бела дня. Даже во сне я распереживалась: может быть, что-то случилось или его уволили? Светло улыбаясь, он сказал, что собирается привести нашего сына Чисана. Я очень обрадовалась, стала спрашивать: «Где он? Где же наш сынок Чисан?» А Ильчхоль ответил: «Мне трудно сейчас показать тебе сына, ведь его тело не в порядке. Когда увидишь, не удивляйся, хорошо хоть живым вернулся», – и тут же исчез. Я встала, шатаясь, и вышла на террасу. Перед воротами в тени показался черный силуэт, и тут же раздался голос. «Мама, я вернулся». В шестнадцать лет [8] он ушел, заявив, что собирается найти отца, и с тех пор от него не было вестей, эта война была такой страшной! Казалось, прошел целый век. И вот он появился – почерневший, исхудавший и – о ужас! – без одной ноги. В тот жаркий день он стоял на костылях, одетый в потрепанную военную форму, одна штанина которой была наполовину подвернута. Вместо школьника ко мне вернулся постаревший мужчина, да еще и без ноги, – как я могла это воспринять? Но я не плакала. Сказала тихо: «Хорошо, что ты дома, я знала, что ты вернешься. Твой отец обещал, привести тебя».

Ли Чисану тогда был двадцать один год. Значит, это все произошло за шесть лет до рождения Ли Чино, ведь, когда он родился, его отцу уже исполнилось двадцать семь. Ли Чисан, получив справку об освобождении из лагеря для военнопленных, сел в Пусане на поезд. Ему полагалось, доехав до места назначения, отметиться, зайти в канцелярию и обзавестись в окружной администрации удостоверением личности. Выйдя в Ёндынпхо, он увидел развалины разбомбленного и сгоревшего вокзала, от которого остались одни колонны, сквозь трещины в бетоне платформы проросла трава. За проходящими через турникеты следили, стоя рядом, один военный полицейский и один гражданский патрульный. Ли Чисан подошел к военному полицейскому и предъявил справку об освобождении:

– Э-э-э… Я освобожденный военнопленный и возвращаюсь домой.

Военный полицейский взглянул на протянутый ему клочок бумаги, затем на патрульного и, помахав в воздухе справкой, двинулся вперед:

– Следуйте за мной!

Они зашли в армейскую палатку, установленную в углу привокзальной площади. Там уже опрашивали ранее пришедших мужчин и женщин, оба полицейских заняли свои места. Военный полицейский указал подбородком на стоявший перед столом стул:

– Садитесь сюда!

И тут же спросил:

– Ополченец?

– Нет. Я был военным машинистом.

– Водили поезда?

Ли Чисан ответил так же, как и всегда:

– Я был мобилизован.

– Место пленения?

– Окрестности Хвангана.

– Хванган? Это еще где?

– Перед перевалом Чхупхуннён.

Военный полицейский кивнул – мол, понятно.

– Значит, вы доставляли грузы к линии фронта, к реке Нактонган?

Он нашел имя Ли Чисана в списке военнопленных, передал справку об освобождении патрульному, а самого Ли Чисана – сыщику в штатском. Закончив опрашивать других людей, сыщик окинул Чисана колючим взглядом и велел назвать адрес. Чисан назвал отлетавший у него от зубов адрес дома в Сэнмале. Сыщик достал из ящика толстую пачку документов и стал просматривать их, искоса поглядывая на Ли Чисана. Постукивая ручкой о стол, он сказал:

– Ты ведь сын Ли Ильчхоля. А тут написано, что этот поганец участвовал в деятельности Всекорейского совещания профсоюзов, пока не сбежал на Север. И где ты, Ли Чисан, болтался до войны, тоже неизвестно. Ты небось красный!

Покачал головой и тихо выплюнул:

– Если ко всем таким относиться снисходительно, до чего докатится наша страна?! В былые времена тебя бы арестовали и расстреляли на месте.

Военный полицейский напомнил:

– Есть особый приказ президента.

– Что случилось с твоей ногой? – Сыщик взглянул на подвернутую штанину Ли Чисана и слегка приподнял ее.

– Попал под бомбежку. Меня подлатали и отправили в концлагерь.

– Тебя ведь в итоге освободили как антикоммуниста. Как бы то ни было, отправляйся домой и в течение трех дней отметься в следственном отделе полицейского участка.

Ли Чисан развернулся и уже собирался выйти из палатки, когда до него сзади долетели слова сыщика в штатском:

– И давай отметься там! Не допрыгайся до ареста!

Чисан шагал по главной улице, проходившей мимо вокзала. Зеленели айланты, и, хотя брусчатка кое-где имела выбоины, а кое-где провалилась, магазины и прохожие выглядели довольно живо, как повелось на главных улицах с колониальных времен. Круглое окно кондитерской, в которое он, бывало, заглядывал по дороге из школы, сохранилось, однако традиционные японские десерты вагаси, прежде стоявшие за окном, исчезли, и их место заняли горки рисовых крекеров сэмбэй. На перекрестке перед рынком он замедлил шаг и посмотрел на старые вывески фотоателье и зубоврачебного кабинета. В окрестностях методистской церкви появилось множество маленьких магазинчиков, и теперь чуть не половину дороги занимали лотки с товарами. Когда-то спадавшие на лестницу церкви ветви ив были подстрижены. Дойдя до железнодорожных путей, он повернул направо, а потом налево, в направлении поселка Сэнмаль, и наконец увидел невдалеке родные места. Прошел мимо чинара до шелушилки и обнаружил, что от нее остались лишь руины, а вокруг на кольях и палках висела крашеная военная форма и всякие старые вещи. Ли Чисан свернул в переулок с зерновой лавкой и увидел шедшую ему навстречу молодую женщину, которая несла на голове бамбуковую корзину, наполненную мокрыми вещами. Женщина с обмотанной полотенцем головой была одета в хлопковую чогори да потрепанную юбку, и у нее выпирал живот. Когда между женщиной и Чисаном оставалось около десяти шагов, они пригляделись друг к другу. Чисан уперся костылями в землю и стал ждать, когда она пройдет. Женщина приблизилась, и тут он понял, кто это. Женщина тоже украдкой взглянула на него. Сделав три-четыре шага, она остановилась, и почти в то же время Чисан оглянулся на нее. Дрожащим голосом он произнес:

– Понне, неужели это ты?

– Не может быть!

Женщина качнулась, корзина, стоявшая у нее на голове, накренилась, и оттуда вывалились вещи, Ли Чисан на костылях устремился к ней, чтобы поддержать. Она быстро взяла себя в руки и стала складывать лежавшие на земле вещи обратно в корзину. Оба не могли вымолвить ни слова. Чисан, опираясь на костыли, какое-то время смотрел на нее сверху вниз, а потом ушел.

Это был момент воссоединения отца и матери Чино. Они вместе ходили в младшую школу. Муж Понне, младший брат старшего суперинтенданта Пака – полицейского родом из провинции Хванхэ, который отличился при ликвидации красных партизан, – прибыл в Ёндынпхо вместе с другими беженцами с Севера и заработал большие деньги, продавая на рынке перекрашенную и перелицованную военную форму, а также всякие подержанные вещи, которые поступали от американских войск и христианских благотворительных организаций. В те времена, когда из тканей была доступна только бязь, военная форма и вещи гуманитарной помощи представляли большую ценность. Вернувшись в родную деревню, Ли Чисан благополучно отметился в полицейском участке и через несколько дней спокойно сообщил матери:

– В день возвращения я встретил Понне.

Син Кыми, которая гладила чогори Старшего дедушки наполненным углями утюгом, равнодушно сказала:

– Понне вот-вот должна разродиться. – И, глянув на сына, как ни в чем не бывало добавила: – Она удачно вышла замуж. У них с мужем изрядная разница в возрасте, но в нынешней неразберихе иметь пищу и кров – уже счастье.

Син Кыми сказала, что раньше и сама брала у Пака вещи на реализацию и имела немалый доход, а потом стала нахваливать характер и жизнестойкость Понне. Подчеркнула, что та очень добра и деловита для своих юных лет, и напоследок бросила:

– Что за времена! Вы ведь дружили?..

Больше матери и сыну нечего было сказать.

Ли Чино лежал на террасе и слушал, как бабушка возится. Казалось, она заодно тихонько рассказывала ему старую семейную историю. Девочка, которую тогда вынашивала мать Чино, родилась на шесть лет раньше него – это была его старшая сестра Чонджа. В семейном реестре они значились как Ли Чино и Пак Чонджа. Хозяин красильной мастерской господин Пак был старше матери на пятнадцать лет, страдал от хронического заболевания и через три года после того, как родилась Чонджа, скончался в туберкулезном диспансере. Мастерская перешла по наследству его младшему брату, а Юн Понне стала на рынке возле лавки Син Кыми торговать с лотка одеждой и, как ей было предназначено судьбой, стала-таки женой Ли Чисана.

2

На сухих ветках распустились почки, появившаяся из них нежная листва постепенно разрослась, стала глянцевой, ярко-зеленой и теперь блестела на солнце. Ли Чино по-прежнему обитал на трубе. Вроде бы ожидались переговоры, но уже наступило лето, а от компании все не было вестей. Члены профсоюза металлургов по выходным собирались перед ее главным офисом на митинг, кричали в громкоговоритель, разворачивали плакаты – и только два десятка полицейских-срочников наблюдали за ними, а от компании не поступало никакой реакции. Так же без эксцессов прошел митинг в ознаменование сотого дня протестной акции Ли Чино. В офисе неизменно заявляли, что с новым владельцем не все ясно, и только когда тот, к кому перейдет компания, сформирует управленческую команду, можно будет заняться проблемами уволенных и профсоюза. Тогда многие проворачивали подобный трюк: увольняли рабочих, продавали компанию и как будто бы основывали новую, а все для того, чтобы перенести производство за границу и там нанять местных жителей. Однако Ли Чино и его товарищи решили не менять своих требований, независимо от того, кто окажется новым владельцем компании. Протестная акция, считай, только начиналась.