Хуно Диас – Короткая фантастическая жизнь Оскара Вау (страница 49)

– Но он жив? – спросила мать.

– Да, – уступили врачи ее натиску.

– Помолимся, – сурово сказала Ла Инка. Схватила Бели́ за руки и опустила голову.

Если они и отметили сходство между прошлым и настоящим, обсуждать это они не стали.

Брифинг для спускающихся в ад

Без сознания он пробыл три дня.

У него осталось впечатление, что в это время ему снились совершенно фантастические сны, но к тому моменту, когда он впервые поел в больнице – кальдо де поло, куриный бульон, – он уже не мог их вспомнить, увы. В памяти сохранился лишь образ существа, похожего на Аслана, с золотистыми глазами, оно все что-то говорило, но Оскар не слышал ни слова из-за румбы, грохотавшей в соседнем доме.

И только много позже, в свои последние дни, он вспомнил один из этих снов. В разрушенном замке перед ним стоит старик и протягивает ему книгу, на, мол, почитай. На старике маска. Оскару не сразу удается сфокусировать взгляд, но затем он обнаруживает, что все страницы в книге чистые.

Чистые листы. Эти слова услыхала прислуга Ла Инки, дежурившая у его кровати, и немного погодя Оскар пробился сквозь уровень бессознательного во вселенную реальности.

Живой

На этом его отпуск закончился. Как только врачи дали мамаше де Леон зеленый свет, она позвонила в офис авиалиний. Она была не такой дурой, чтобы медлить; слава богу, у нее имелся собственный опыт в подобных делах. С сыном она объяснилась в простейших и самых доходчивых выражениях, которые даже сотрясенный мозг способен уразуметь. Ты, тупой, никчемный, паршивый сукин сын, едешь домой.

Нет, ответил он изуродованными губами. И не из пустого каприза. Очнувшись и осознав, что еще жив, Оскар первым делом спросил об Ивон. Я люблю ее, прошептал он, на что его мать отреагировала: заткнись, ты! Просто заткнись!

– Зачем ты кричишь на мальчика? – напустилась на нее Ла Инка.

– Затем, что он идиот.

Семейный доктор разобрался с эпидуральной гематомой, но не гарантировал, что у Оскара нет мозговой травмы. (Она была подружкой копа? Тио Рудольфо присвистнул. Ставлю на мозговую травму.) Увозите его домой немедленно, посоветовал доктор, но на протяжении четырех дней Оскар сопротивлялся любой попытке запихнуть его в самолет, что свидетельствует о наличии изрядной силы духа у этого толстого паренька; он ел морфин горстями, но дикая боль в челюстях не утихала; у него была круглосуточная мигрень убойной силы, и он не мог скосить правый глаз; голова у парня так распухла, что Оскар напоминал человека-слона, а когда он попытался встать на ноги, пол рывком ускользнул из-под его ног. Господи, вот это да! – подумал он. Значит, вот что чувствуешь после того, как тебе напинали. Боль не прекращала накатывать волнами, и как бы он ни старался, он не мог ее усмирить. Он поклялся, пока жив, больше никогда не сочинять сцен с побоищами. Однако в этой черноте случались и просветы; побитость даровала ему любопытные прозрения; он понял, и, вероятно, очень некстати, что, не будь у них с Ивон все серьезно, капитан вряд ли стал бы марать о него руки. Чем не доказательство тому, что они с Ивон – пара? Мне праздновать, спросил он у комода, или рыдать? Что он еще прозрел? Однажды, когда он наблюдал, как мать сдирает простыни с кроватей, его вдруг осенило: семейное проклятье, о котором он наслышан с детства, возможно, и не выдумка вовсе, но правда.

Фуку́.

Он обкатывал слово во рту, словно проверяя его на прочность. Фак ю.

Мать сердито замахнулась на него кулаком, но Ла Инка перехватила ее руку – плоть к плоти. Не сходи с ума, сказала Ла Инка, и Оскар не понял, к кому она обращается, к матери или к нему.

Что касается Ивон, на его сообщения на пейджер она не откликалась; как-то ему удалось доковылять до окна – «патфайндера» на месте не было. Я люблю тебя, крикнул он, высунувшись наружу. Я люблю тебя! Однажды он добрался до ее двери и позвонил, но тио Рудольфо, скоро обнаруживший исчезновение племянника, силой увел его обратно. По ночам Оскар лежал в постели и мучился, воображая (в духе триллеров о любовных треугольниках) самые разные ужасы, что могли постигнуть Ивон. Когда он чувствовал, что голова его вот-вот взорвется, он пускал в ход свои телепатические способности – главное, установить с ней контакт.

И на третий день она явилась. Пока она сидела на краешке его кровати, Бели́ гремела кастрюлями в кухне и произносила пута достаточно громко, чтобы они услышали.

– Прости, что не встаю, – прошептал он. – У меня небольшие проблемы с черепной коробкой.

Она была в белом, волосы еще не высохли после душа – буйство светло-каштановых завитков. Разумеется, капитан избил ее до полусмерти; разумеется, под глазами у нее были фингалы (вдобавок он засунул свой «магнум» 44-го калибра в ее вагину и спросил, кого она реально любит). И тем не менее Оскар охотно поцеловал бы любой кусочек ее лица и тела. Коснувшись пальцами его руки, она сказала, что больше не сможет с ним встречаться. Почему-то Оскар не видел ее лица, только размытое пятно; наверное, она полностью перешла на свой другой, инопланетный, уровень. Он слышал только печаль в ее дыхании. Где та девушка, что неделей ранее, заметив, как он втягивает живот, сказала полушутя: Оскар, только собаки любят кости? Где та девушка, что, не перемерив пяток разных нарядов, не выходила из дома? Он пытался сфокусировать зрение, но видел только свою любовь к ней.

Протянул ей исписанные страницы.

– Мне столько нужно тебе сказать…

– Мы с – решили пожениться, – перебила она.

– Ивон… – Он подыскивал слова, но она уже ушла.

Сэ акабо. Кончено. Ультиматум, выдвинутый матерью, абуэлой и дядей. Оскар не смотрел ни на океан, ни на пейзажи, пока они ехали в аэропорт. Медленно шевеля губами, он пытался расшифровать то, что написал накануне ночью. Прекрасный денек, заметил Клайвз. Оскар поднял голову, слезы стояли в его глазах. Да, так и есть.

В самолете он сидел между дядей и матерью. Господи, Оскар, нервно сказал тио Рудольфо. Ты похож на кучу говна в костюмчике.

Сестра встретила их в аэропорту и, увидев его лицо, заплакала, и все еще плакала, когда вернулась в мою квартиру. Ты бы видел Мистера, всхлипывала она. Он хотели его убить.

– Что за фигня, Оскар? – спросил я его по телефону. – Я оставляю тебя без присмотра на недельку-другую, и ты тут же вляпываешься в дробиловку?

Его голос звучал приглушенно:

– Я поцеловал девушку, Джуниор. Я наконец-то поцеловал девушку.

– Но тебя чуть не убили.

– Абсолютность их намерений не очевидна, они затронули не все мои болевые точки.

Но когда два дня спустя я увидел его, это было типа: мать твою, Оскар. Мать твою на хрен. Он покачал головой:

– Моя наружность – сущие пустяки, грядет игра много крупнее.

Он быстро черкнул по листку бумаги и показал мне: фуку́.

Совет

Путешествуй налегке. Она вытянула руки в стороны, словно заключая в объятия свой дом, а может, и весь мир.

Патерсон, опять

Он вернулся домой. Лежал в постели, выздоравливал. Неподвижность Оскара так бесила его мать, что она делала вид, будто не замечает его.

Он был полностью и совершенно разбит. Понимал, что любит Ивон как никого прежде не любил. Понимал, что ему надо сделать, – в подражание Лоле сбежать обратно. Хрен с ним, с капитаном. Хрен с ними, Ханжой и Пачкуном. Забить на всех. Легко сказать, когда за окном белый рациональный день, но по ночам ледяной пот струился с его мошонки по ногам, как гребаная моча. Ему снился и снился тростник, жуткий тростник, разве что теперь били не его, но его сестру, мать, он слышал их вопли, их мольбы, ради Всевышнего, прекратите, но вместо того, чтобы бежать во весь опор на голоса, он убегал прочь! И просыпался с криком. Не меня. Нет.

Смотрел «Вирус» по тысячному разу, и в тысячный раз слезы наворачивались ему на глаза, когда японский ученый в итоге достигал Тьерра дель Фуэго, Огненной земли, и соединялся с любовью всей его жизни. Перечитывал «Властелина колец», по моим прикидкам, в миллионный раз, одну из своих самых любимых любимейших книг, служившую ему утешением как ничто другое с тех пор, как он открыл ее для себя, когда ему было девять, и ему, потерянному, одинокому, его любимая библиотекарша посоветовала: вот, попробуй почитать это, и так одна-единственная фраза изменила его жизнь. Помнится, две первые книги он проглотил залпом и уже приканчивал третью, когда строчка «И вот из Дальнего Харада черные люди, наполовину тролли с виду…» заставила его остановиться, голова и сердце болезненно ныли.

Через полтора месяца после «колоссальных побоев» ему опять приснился тростник. Но теперь он не дал деру, когда начались крики и стоны, когда раздался треск костей, но собрал в кулак все свое мужество, какое было, какое у него когда-либо было, и заставил себя сделать одну вещь, которую не хотел делать, думая, что он этого не вынесет.

Он прислушался.

3

Наступил январь. Мы с Лолой жили тогда в Вашингтон-Хайтс, хотя и в разных квартирах, – это было еще до ползучего вторжения белых ребят в наш район, и можно было пройти весь Верхний Манхэттен насквозь и не увидеть ни единого коврика для занятий йогой. С Лолой у нас все развивалось не очень здорово. Многое мог бы я порассказать, но сейчас не время и не место. Все, что вам нужно знать: хорошо, если раз в неделю нам удавалось поговорить друг с другом, и, однако, номинально мы оставались «моим парнем, моей девушкой». Я виноват, конечно. Не мог удержать мой рабо в штанах, даже несмотря на то, что она была самой офигительно красивой девушкой на свете.