Хуно Диас – Короткая фантастическая жизнь Оскара Вау (страница 37)
Жизнь – как там говорили в Пиксвиле? –
В феврале Абеляру предложили явиться на очередное торжество с участием президента (в честь Дня независимости!), и на сей раз приглашение, присланное устроителем праздника, исключало толкования. Доктору Абеляру Луису Кабралю,
И опять он советовался с Маркусом и Лидией. (Жене он не сказал о приглашении, не желая вселять в нее панику, которая передалась бы и дочери. Он вообще не хотел произносить подобные слова в своем доме.)
Если в прошлый раз он сохранял до некоторой степени присутствие духа, то теперь его несло, он бесновался, как сумасшедший. Почти час он распалялся перед Маркусом, возмущаясь несправедливостью, жалуясь на полную безнадежность (и обнаруживая потрясающее умение прибегать к околичностям – Абеляр ни разу не назвал имени человека, по чьей вине он страдает). Он впадал то в бессильную ярость, то в плаксивую жалость к себе. В конце концов его другу пришлось закрыть доброму доктору рот ладонью, чтобы вставить хотя бы слово, но Абеляр продолжал говорить. Это безумие! Чистое безумие! Я – глава семьи, глава дома! Я тут распоряжаюсь всем и всеми!
– Что ты можешь сделать? – спросил Маркус с отчетливой ноткой фатализма в голосе. – Трухильо – президент страны, а ты – лишь врач. Если он положит глаз на твою дочь, тебе ничего не останется, кроме как подчиниться.
– Но это бесчеловечно!
– А когда эта страна была человечной, Абеляр? Ты увлекаешься историей. Тебе ли не знать.
Лидия выказала еще меньше сочувствия. Прочла приглашение, тихонько выругалась и повернулась к Абеляру:
– Я предупреждала тебя, друг мой. Не я ли уговаривала тебя отправить дочь за границу, пока это еще можно было сделать? Она была бы уже на Кубе у моей родни, в целости и сохранности, а теперь ты в заднице. Он с тебя глаз не спустит.
– Знаю, Лидия, знаю, но что мне
– Господи Иисусе, – голос ее дрогнул, – разве у тебя есть выбор, Абеляр? Мы говорим о Трухильо.
Дома он уперся взглядом в портрет Трухильо, в те годы каждый добропорядочный гражданин вешал у себя такой портрет; нарисованный президент источал холодную благосклонность удава.
Если бы доктор, не медля ни секунды, схватил в охапку дочерей и жену, ринулся бы на побережье и контрабандой вывез их в другую страну или перешел бы с ними границу Гаити, они могли бы и спастись, чем черт не шутит. Банановый занавес был крепок, но не без прорех. Увы, вместо того чтобы действовать, Абеляр метался, выжидал и предавался отчаянию. Он не ел, не спал, ночами напролет бродил по коридорам, спуская килограммы, набранные за последнее время. (Возможно, ему следовало бы внять философской максиме его дочери:
Что с тобой стряслось? – спрашивала жена, но он не желал отвечать. Оставь меня, женщина.
Он так измучился, что даже отправился в церковь впервые в своей взрослой жизни (что, скорее всего, было плохой идеей, поскольку Церковь пикнуть не смела без ведома Трухильо, о чем все отлично знали). Почти каждый день он ходил на исповедь, беседовал со священником, но не извлек ничего кроме совета молиться, надеяться и ставить дурацкие свечки. Он выпивал по три бутылки виски в день.
Его мексиканские друзья взяли бы ружья и укрылись в глуши (по крайней мере, он так думал), но Абеляр был сыном своего отца гораздо в большей степени, чем ему хотелось бы. Отец, человек с образованием, настоял на том, чтобы сын учился в Мехико, но в остальном он неустанно подыгрывал Трухильо. Когда в 1937 году армия принялась истреблять гаитянцев, папаша позволил офицерам взять его лошадей, а когда ему ни одной не вернули, жаловаться Трухильо не стал. Просто списал потери на представительские расходы. Абеляр продолжал пить и мучиться, не показывался у Лидии, скрывался от людей в кабинете и постепенно убедил себя, что ничего не случится. Его всего лишь испытывают на прочность. Велел жене и дочери готовиться к выходу в свет. О том, что на приеме будет Трухильо, он не упомянул. Притворялся, будто ничего не утаивает. Ненавидел себя за лживость, но что он мог поделать?
И возможно, все прошло бы без сучка без задоринки, но Джеки страшно разволновалась. Прежде она не бывала на пышных приемах с множеством гостей, и неудивительно, что она восприняла это как большое событие в своей жизни. Они с матерью отправились по магазинам выбирать наряды, девочке сделали прическу в салоне, купили новые туфли, а одна родственница даже подарила ей жемчужные сережки. Сокорро, ни о чем не подозревая, помогала дочери в приготовлениях, но за неделю до празднества ей приснился ужасный сон. Она была в городе, где жила в раннем детстве, прежде чем тетка удочерила ее и отдала в детский сад, прежде чем она обнаружила у себя дар целительства. Она смотрела на пыльную дорогу с кустами красного жасмина по обочинам; все говорили, что эта дорога ведет в столицу, и вдруг она увидела вдалеке, в дрожащем от зноя воздухе, мужчину; он приближался, и эта фигура внушила ей такой страх, что она с криком проснулась. Абеляр в панике вскочил с кровати, испуганные девочки выбежали из своих комнат. Чертов кошмар повторялся каждую ночь всю неделю – весь дом просыпался, как по будильнику.
За два дня до торжества у Лидии созрел план: они с Абеляром сядут на пароход, отплывающий на Кубу. Она знакома с капитаном, он их спрячет, клялся, что все будет в порядке. А потом мы вызволим твоих дочерей, обещаю.
Я не могу, чуть не плача сказал Абеляр. Не могу оставить мою семью.
Она опять принялась расчесывать волосы. Больше они не обменялись ни словом.
Днем, когда Абеляр меланхолично готовил машину к поездке, он вдруг увидел свою дочь: в новом платье она стояла в гостиной, склонившись над какой-то французской книжкой, она выглядела богиней,
– А как же Жаклин? – спросил Маркус.
– Она осталась дома.
Маркус покачал головой. И ничего не сказал.
На приеме, обходя шеренгу гостей, Трухильо опять задержался перед Абеляром. По-кошачьи понюхал воздух. А ваши жена и дочь?
Абеляра трясло, но ему худо-бедно удавалось держать себя в руках. Уже предчувствуя, чем все это обернется. Мои извинения, Ваше Превосходительство. Они не смогли приехать.
Эль Хефе сощурил свинячьи глазки. Вижу, холодно обронил он и пренебрежительно крутанул кистью руки, словно сбрасывая Абеляра со счетов.
На него никто не смотрел, все отводили глаза. Даже Маркус.
Черный юмор
Менее чем через месяц после торжества доктор Абеляр Луис Кабраль был арестован тайной полицией. По какому обвинению? «Клевета и облыжное очернительство президента республики».
Если верить тому, что рассказывают, все дело сводилось к шутке.
А рассказывают вот что. Однажды, вскоре после рокового празднества, Абеляр – и пора нам исправить упущение, описав его внешность: приземистый, бородатый, склонный к полноте, обладатель удивительной физической силы и зорких, близко посаженных глаз – отправился на своем старом «паккарде» в Сантьяго, чтобы купить жене бюро (а заодно повидаться с любовницей, естественно). Он до сих пор был не в себе, и те, кто видел его в тот день, вспоминают, каким растрепанным он был. И рассеянным. Благополучно купив бюро и кое-как приладив его к крыше автомобиля, он уже собрался рвануть к Лидии под бочок, когда столкнулся на улице со «старыми друзьями», зазвавшими его выпить в клубе «Сантьяго». Кто знает, почему он не отказался. Может, решил соблюсти приличия или же любое приглашение казалось ему тогда делом жизни и смерти. В клубе он попытался стряхнуть с себя ощущение неминуемой гибели в энергичной беседе об истории, медицине, Аристофане и в неумеренной выпивке, а когда вечеринка завершилась, он попросил «ребят» помочь погрузить бюро в кузов «паккарда». Сказал, что клубным лакеям он не доверяет, у них руки-крюки.