Хуно Диас – Короткая фантастическая жизнь Оскара Вау (страница 32)

Я надеялся подзарядиться от нее здоровой энергией – даже в больнице искал, с кем бы перепихнуться, – но она бросила мне с презрительной яростью: почему ты не присмотрел за Оскаром? Почему?

Четыре дня спустя его отвезли домой. И я вернулся к своей жизни. Отправился к моей одинокой матери на Манхэттен в «Лондонскую террасу» с зубчатой крышей. Будь я ему настоящим другом, я бы, наверное, навещал его в Патерсоне каждую неделю, но я там не появлялся. Что вам сказать? Стояло лето, черт возьми, и у меня на примете была парочка новых девушек, а кроме того, я работал. Типа не хватало времени, но чего реально не хватало, так это ганас, рвения. Я звонил ему раз или два, но даже это давалось мне с трудом, потому что я боялся услышать от его матери или сестры, что он умер. Но нет, он уверял, что «возрождается». Суицидальные наклонности остались в прошлом. Он много писал, что было хорошим знаком. Я стану доминиканским Толкином, сказал он.

Заехал я к нему лишь однажды, и то по дороге – мне срочно потребовалось навестить в Патерсоне одну из моих телок. Визит к де Леонам я не планировал, но вдруг крутанул руль, притормозил у заправки, позвонил и не успел глазом моргнуть, как очутился в доме, где он жил с самого детства. Его мать плохо себя чувствовала и не выходила из своей комнаты; что касается Оскара, таким худым я его еще не видел. Самоубийство мне к лицу, пошутил он. Его комната – святилище фаната, с потолка свисали модели космических истребителей из «Звездных войн». Гипс, что ему пока не сняли (перелом на правой ноге оказался посложнее, чем на левой), испещрен словами, и единственные надписи, имевшие отношение к реальности, – два автографа, мой и Лолы; все прочее – заумные утешения от Роберта Хайнлайна, Айзека Азимова, Фрэнка Герберта и Сэмюэла Дэлани. Его сестра будто не замечала моего присутствия, и когда она прошла мимо открытой двери в комнату брата, я громко рассмеялся и спросил: как дела у ла муда, нашей немой?

– Ей тут жутко не нравится, – сказал Оскар.

– А что плохого в Патерсоне? – так же громко продолжил я. – Эй, муда, что плохого в Патерсоне?

– Все! – крикнула она снизу.

Она была в коротеньких беговых шортиках – только ради того, чтобы посмотреть, как играют мускулы на ее ногах, стоило сюда заехать.

Мы с Оскаром посидели немного, разговор особо не клеился. Я пялился на его книги, фильмы. И ждал, когда он затронет главный вопрос; очевидно, он понял, что я от него не отстану.

– Это было глупо, – промямлил он наконец. – Вздорно.

– Золотые слова. О чем ты, блин, думал?

Он растерянно пожал плечами:

– Я не знал, как мне жить дальше.

– Чувак, ты не хочешь умереть. Это я тебе говорю. Без телок плохо. Но в могиле во много раз хуже.

В таком духе мы беседовали еще с полчаса. В память врезалась только одна его фраза. Когда я уже собирался уходить, он сказал: проклятье, все из-за него.

– Я не верю в эту хрень, Оскар. Древние байки, которыми бредят наши предки.

– Но и мы тоже, – сказал он.

– С ним все будет в порядке? – спросил я Лолу перед тем, как уйти.

– Думаю, да, – ответила она, наливая воды из-под крана в контейнеры для льда. – Весной он хочет вернуться в Демарест.

– Это хорошая идея?

Она помедлила секунду.

– Думаю, да.

Такая она, Лола.

– Тебе виднее. – Я нащупал ключи в кармане. – Как твой жених?

– Отлично, – ровным тоном сообщила она. – А вы с Суриян все еще вместе?

Меня словно под дых ударили, когда я услышал это имя. Нет, давно не вместе.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

В лучшем мире я бы поцеловал ее, никакие контейнеры для льда не помешали бы, и нашим бедам наступил бы конец. Но сами знаете, в каком мире мы живем. Средиземьем здесь и не пахнет. Я лишь кивнул, бросил «увидимся, Лола» и поехал домой.

На этом следовало бы поставить точку, верно? Это просто заметки о знакомом фанате НФ, пытавшемся покончить с собой, и ничего более, ничего. Но от клана де Леонов, как выяснилось, отделаться нелегко.

Не прошло и двух недель с начала нового учебного, а моего выпускного, года, как Оскар объявился в моей комнате в общежитии! Принес свои рукописи и попросил взамен мои! С ума сойти. Последнее, что я слышал о нем: он собирается работать преподом на замену в школе, где сам учился, и переводиться в университет Берлингтона, но вот он, застенчиво мнется на моем пороге с синей папкой под мышкой. Привет тебе и доброго здравия, Джуниор. Оскар, оторопел я. Он еще сильнее похудел и явно старался не забывать стричься и бриться. Выглядел он, пусть в это и нелегко поверить, хорошо. Впрочем, высказывался он по-прежнему в стиле «космической оперы», – он только что закончил первый роман из задуманной тетралогии и ни о чем другом просто не мог говорить. Чую, это погибель моя, вздохнул он и тут же опомнился. Извини. Понятно, в Демаресте никто не желал делить с ним комнату – какой сюрприз (мы же знаем, насколько толерантны наши толерантные), – и, когда он вернулся весной, комната на двоих оказалась в полном его распоряжении. А что пользы? – шутливым тоном вопрошал он.

– Демарест уже никогда не будет прежним без твоей атлетической суровости, – сказал он, словно констатируя факт.

– Ха, – откликнулся я.

– Ты должен непременно навестить меня в Патерсоне, когда у тебя будет передышка. Я заготовил аниме в изобилии, дабы усладить в тебе зрителя.

– Заметано, братан, – сказал я. – Заметано.

До него я так и не доехал. Был очень занят, ей-богу: развозил бильярдные столы, пересдавал кое-какие предметы, готовился к выпуску. И вдобавок той осенью случилось чудо: Суриян постучала в мою дверь. Такой красивой я еще никогда ее не видел. Предлагаю вторую попытку. Разумеется, я сказал «да» и в тот же вечер всадил в нее мой куэрно. Диос мио! Бог ты мой! Бывают лохи, что и в Судный день не сумеют заполучить телку; я же в любой день получал их в избытке, как ни уворачивался.

Моя «забывчивость» не мешала Оскару навещать меня время от времени, он являлся с новой главой и новой историей о девушке, на которую положил глаз в автобусе, на улице или на занятиях.

– Старый добрый Оскар, – говорил я.

– Да, – смущенно соглашался он. – Старый добрый я.

Рутгерс всегда был шумным местом, но той последней осенью народ, казалось, совсем очумел. В октябре компанию первокурсниц с факультета свободных искусств поймали на сбыте кокаина, четверых тишайших толстушек. Верно говорят: лос ке менос соррэн, буэлан, кто не бегает, тот летает. На кампусе естественных наук «ламбады» затеяли драку с «альфами» из-за какой-то сущей фигни, и потом только и разговоров было что о войне между черными и латиносами, но до серьезных разборок так и не дошло, все были страшно заняты, шатаясь по вечеринкам и трахаясь до умопомрачения.

Той зимой я даже умудрился достаточно долго просидеть один в комнате, чтобы написать рассказ, не самый плохой, о женщине, что жила в пристройке за нашим домом в ДР, женщине, которую все числили проституткой, но именно она присматривала за мной и братом, когда мама и дедушка были на работе. Мой профессор был потрясен. Как необычно для вас. Ни одной перестрелки, ни единого случая поножовщины на весь рассказ. Не то чтобы это помогло. Литературных премий мне в тот год не перепало. А я, вообще-то, надеялся.

Затем сессия, и на кого же я натыкаюсь накануне праздников? На Лолу! Я ее не сразу узнал: отросшие неухоженные волосы и дешевые увесистые очки вроде тех, что носят белые девушки-альтернативщицы. Серебра на ее запястьях хватило бы на выкуп королевской семьи, а джинсовая юбка так скудно прикрывала ноги, что хотелось возмутиться: это нечестно! Увидев меня, она одернула юбку, но от этого мало что изменилось. Мы были в студенческом автобусе; я возвращался от «проходной» девушки, она ехала на дурацкую прощальную вечеринку к подруге. Я плюхнулся рядом с ней, и она спросила: что на этот раз? Ее глаза, невероятно большие и лишенные всякого кокетства. Или надежды, если уж на то пошло.

– Как ты? – начал я.

– Нормально. А ты?

– Готовлюсь к каникулам.

– Веселого Рождества.

И, как это заведено у де Леонов, снова уткнулась в книгу!

Я скосил глаза на обложку. Начальный курс японского.

– Ну ты даешь, опять учишься? Разве тебя отсюда уже не выкинули?

– На следующий год я буду преподавать английский в Японии, – невозмутимо сказала она. – Это будет здорово.

Не «я собираюсь» или «подала заявление», но «буду». Я рассмеялся не без ехидства. Зачем доминиканке сдалась Япония?

– Ты прав, – она сердито перевернула страницу, – зачем кому-то стремиться куда-то, если у них есть Нью-Джерси?

Повисла пауза, нам обоим надо было остыть.

– Жестковато, – сказал я.

– Мои извинения.

Вы уже поняли, заканчивался декабрь. Моя индианка, Лили, ждала меня в кампусе на Колледж-авеню, как и Суриян. Но я не думал ни об одной из них. Я вспоминал, как однажды осенью увидел Лолу: она шла мимо часовни Хендерсона, читая книгу с такой сосредоточенностью, что я даже испугался, не ударится ли она обо что-нибудь. От Оскара я слыхал, что она живет в Эдисоне, снимает квартиру с подружками, работает в офисе и копит деньги на новое большое приключение. Я хотел подойти к ней, но не отважился, прикинув, что она может и не ответить на мой «привет».

Мимо проплывала Коммершиал-авеню, а вдали горели вокзальные огни. Вот из таких моментов и складывается мой Рутгерс. Девушки на переднем сиденье, что, хихикая, обсуждали какого-то парня. Руки Лолы на страницах, ноги цвета зрелой клюквы. Мои руки как два уродливых краба. Через несколько месяцев, если опять надоест вкалывать, мне придется вернуться в «Лондонскую террасу», а она рванет в Токио или Киото. Из всех девушек, что были у меня в Рутгерсе, из всех, что когда-либо у меня были, только Лолу не удалось приручить. Тогда почему мне казалось, что именно она знает меня лучше других? Я подумал о Суриян – она меня не простит. Подумал о том, что на самом деле я боюсь стать хорошим, ведь Лола – не Суриян, с ней я буду вынужден стать тем, кем я никогда и не пытался быть. Мы подъезжали к Колледж-авеню. Последний шанс, и я повел себя, как Оскар: Лола, поужинай со мной. Обещаю, я не притронусь к твоим трусикам.