Хулия Наварро – Стреляй, я уже мертв (ЛП) (страница 111)

— Абдалла не может открыто выступить против британцев, — вступился Юсуф за эмира.

— Он защищает свои интересы, и приходится признать, что эти интересы далеко не всегда совпадают с нашими, — ответил Мухаммед.

— Мы вместе с хашемитами боремся за великое арабское государство, — напомнил Юсуф. — Ты и сам служил в войсках Фейсала.

— Да, и тем самым невольно открыл ворота британцам.

В пятницу, вернувшись из Купола Скалы, Мухаммед неожиданно застал в своем доме Игоря, который о чем-то непринужденно беседовал с Сальмой. Здесь же были Вади и Найма, а также Бен с Изекиилем, но Мухаммед все равно был весьма недоволен, что Игорь посмел войти в его дом во время отсутствия хозяина.

— Я искал Бена с Изекиилем: Марина очень волновалась, что они до сих пор не вернулись. Но я-то знаю, что, когда Бен с Изекилем исчезают так надолго, искать их следует здесь, — с улыбкой объяснил Игорь, крепко сжимая руку сына.

Мухаммед с подозрением взглянул на Сальму, однако не заметил в лице жены ничего, кроме обычной кроткой безмятежности.

— О чем вы с ним говорили? — спросил он чуть позже.

— О всяких пустяках, — ответила Сальма. — Так, поболтали немного о детских проказах. Мне кажется, Изекииль очень переживает, что Далида уезжает с Самуэлем, и всеми силами старается привлечь внимание, устраивая разные шалости. Игорь рассказал, что Изекииль несколько раз убегал из школы, и Мириам просто не знает, что с ним делать.

В глазах Сальмы промелькнуло что-то вроде любопытства; казалось, она заметила недовольство мужа и тут же попыталась заговорить ему зубы какими-то пустяками.

— Ему не следует приходить, когда меня нет дома, — сказал Мухаммед.

Сальма удивленно посмотрела и прикусила губу, задумавшись над ответом. Наконец, подобрав нужные слова, она решилась высказаться.

— Они же твои друзья, Мухаммед. И всегда радушно принимали тебя в своем доме. Но если тебе это неприятно, я постараюсь пореже с ними встречаться.

— Да нет, не то чтобы неприятно... Просто ему не следует приходить сюда одному.

— Сегодня он в первый раз пришел один, — ответила Сальма, спокойно глядя на мужа. — Но если это повторится, не беспокойся, я его не приму.

— Омар Салем прав, отношения между арабами и евреями с каждым днем становятся все напряженнее, — заметил Мухаммед.

Сальма ничего не ответила.

Дождливым ноябрьским днем Мухаммеда навестил Самуэль. За два дня до этого Иерусалим был потрясен грандиозным терактом, устроенным международной сионистской группировкой под названием «Иргун».

— Я пришел попрощаться, возвращаюсь в Англию, — сказал Самуэль. — Сожалею о том, что произошло в Иерусалиме.

— С чего это ты сожалеешь? Разве не ты кричал громче всех, что арабы не только выступают против англичан, но еще и нападают на еврейские колонии? Ну так теперь ты видишь, что твои друзья ничуть не хуже умеют бросать бомбы в кафе, где мирные безоружные люди собрались поговорить о своих делах.

— Думаешь, я их одобряю? Но могу сказать, что ни Бен Гурион, ни Еврейское агентство не имеют никакого отношения ко всем этим зверствам... Среди нас тоже есть экстремисты, и мне они так же отвратительны, как и ваши. Знаешь, вчера меня познакомили с Юдахом Магнесом, ректором Еврейского университета; так вот, если и есть на свете человек, с которым я полностью согласен, так это Магнес. Он выступает за единое арабско-еврейское государство с двухпалатным парламентом... Все вместе, все едины, я и сам всегда ратовал именно за это.

— Боюсь, такое просто неосуществимо. Мечтающие об этом заведомо обречены на неудачу. А кроме того, позволь усомниться в том, что Бен Гурион и Еврейское агентство действительно осуждают действия ваших террористов. С какой стати мы должны им верить?

Некоторое время они молча курили. Мухаммед знал, что Самуэль обеспокоен политической обстановкой в стране, но при этом ждет, когда Мухаммед сам о ней заговорит.

— Ты знаешь, сейчас мне особенно не хватает твоей матери, — признался Самуэль. — Она всегда знала, что посоветовать, когда нужно было в чем-то убедить Михаила. Нам с ним трудно друг друга понять. Я надеялся, что женитьба на Ясмин хоть немного смягчит его характер, но, к сожалению, этого не случилось.

— Михаил тебя любит, — заметил Мухаммед, которому стало немного не по себе от этой исповеди.

— То же самое говорила и твоя мать... Я не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь... Я уже потерял стольких друзей — Ахмеда, Ариэля, Якова, Абрама, а теперь еще и твою мать, нашу милую Дину... Она очень много значила для меня, всегда была мне добрым и верным другом. Единственная женщина, которая могла пожурить меня, как ребенка... Даже когда я был далеко, Дина оставалась одной из главных опор в моей жизни.

Мухаммед молча слушал исповедь Самуэля. Вообще-то ему не нужны были никакие слова, он и сам знал все, о чем говорил Самуэль. Но в то же время понимал, что Самуэлю нужно хоть как-то высказать ту бесконечную любовь, которую он питал к Дине. Ему необходимо было выговориться, но кому? Всю жизнь он чувствовал себя одиноким, ибо вся его жизнь была отмечена печатью сиротства. Отец был его небом, мать — землей, и, когда он потерял обоих, он почувствовал, что вся жизнь покатилась кубарем, а сам он как будто завис в безвоздушном пространстве, лишенный тех незримых нитей, что связывали его с миром.

Они простились в уединении сада, среди оливковых деревьев, где в далекие дни молодости Самуэль так любил сидеть вместе с Ахмедом и курить сигары, и где теперь нашел убежище Мухаммед. Они крепко обнялись, еле сдерживая рыдания, как будто знали, что расстаются навсегда.

13. Годы позора

Глаза Изекииля были закрыты, словно он заснул. Мариан разозлилась на себя, что этого не заметила. Она говорила уже больше часа, как обычно не обращаясь ни к Изекиилю, ни к кому-либо еще, просто рассказывала историю, будто для себя, какой он ее запомнила из уст Зиядов. Она поднялась, стараясь не шуметь, но Изекииль открыл глаза и улыбнулся.

— Я не сплю.

— Неважно, я устала и больше не могу говорить. Да и ваше состояние следовало бы учесть.

— Не извиняйтесь, эти беседы приносят пользу нам обоим.

Тут дверь в палату открылась, и вошел молодой человек в военной форме. Это был Йонас, внук Изекииля. Через его плечо был небрежно перекинул автомат, как и в первый раз, когда они виделись. Мариан он показался очень похожим на своего деда — те же серо-голубые глаза.

— Заходи, Йонас. Я тут с Мариан.

Молодой человек приблизился и крепко пожал ей руку.

— Я уже ухожу...

— Не беспокойтесь, можете оставаться, сколько хотите, — сказал ей новоприбывший.

— Не хочу вам мешать. Надеюсь, вы вскоре поправитесь и покинете больницу.

— Думаю, что через пару дней буду дома. А у вас какие планы? — спросил Изекииль.

— Нужно съездить в Амман, но я пробуду там только один день.

— Вы остановились в «Американском квартале»?

— Да.

— Я вам позвоню. Настала моя очередь рассказывать. Думаю, моя история вас заинтересует.

Мариан вышла из больницы с грустным чувством. В глаза Изекииля она увидела отражение смерти.

В отеле она сделала несколько звонков. Ей нужно было договориться о встречах в Аммане и в Рамалле.

Она уже начала задыхаться от постоянного присутствия военных, которые грубо обращались со всеми, кто въезжает или выезжает из Иордании или с территорий, подконтрольных палестинской национальной администрации. Она задавалась вопросом, как здесь до сих пор могут жить и те, и другие, когда между ними столько ненависти и неразрешимых проблем.

На следующее утро она взяла такси и вышла из него у моста Алленби, откуда пошла в Иорданию. Официально Израиль и Иордания поддерживали дипломатические отношения, но все переходящие через границу подпадали под подозрение израильтян. Она терпеливо ждала, пока военные пропустили ее к такси, которое прислали за ней с другой стороны границы. Между ними лежало несколько метров ничейной земли. Мариан вспомнились две картинки времен холодной войны: потсдамский мост и пропускной пункт Чарли в Берлине [12]. Когда такси остановилось перед офисом, где у нее была назначена встреча, она почувствовала облегчение при виде молодого Али Зияда, ожидающего ее с улыбкой на лице.

— Как твоя работа в Иерусалиме?

— Думаю, почти вся закончена.

— Тебе так повезло! Когда-нибудь я тоже поеду в Иерусалим.

— Я уже сказала, что могу это устроить...

— Нет, не хочу ехать туда как иностранец, чтобы на меня смотрели с ненавистью и обращались снисходительно. С какой стати мне это терпеть?

— В таком случае... — Мариан замолчала, не осмеливаясь продолжить.

— Что? — спросил Али с любопытством после затянувшейся паузы.

— Они не уйдут, никогда не вернут Иерусалим... Они не уйдут... Они не отступятся, они останутся там... — голос Мариан звучал грустно и безнадежно.

— Они должны вернуть украденное, — ответил Али. — Рано или поздно, но у них нет другого выхода.

Она не ответила, погрузившись в собственные мысли и скользя взглядом по возделанной земле, тянущейся по обеим сторонам асфальтированного шоссе, ведущего в Амман.

Али включил радио, и утренний воздух наполнился мелодией популярной песни. Вскоре они достигли крепости, возле которой ютились сотни убогих домишек. Это был Лагерь Хусейна, где палестинские беженцы дожидались того дня, когда смогут вернуться на родину.