Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 47)

– Ах, – закатила глаза бабушка, – новый Бетховен!

– Что надо сказать бабуле? – с гордостью спросила мами.

– Барра-барра-барра-барра-барра! БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

– Йойо! – воскликнула моя мать, и я резко перестала барабанить, поэтому ее окрик прозвучал слишком громко во внезапно затихшей комнате: – ХВАТИТ!

– Лаура! – сказала бабушка, сердито взглянув на дочь. – Зачем ты кричишь на ребенка?

– Мамита, – вежливо сказала я, – спасибо.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – отрезала моя мать.

– Большое спасибо, – подмаслила я, а потом выдала апокалиптическую, апоплексическую, благовестную дробь, заставившую мамиту запрокинуть голову и рассмеяться своим громким девичьим смехом.

Моя мать заткнула пальцами уши, подобно Гансу, заткнувшему течь в дамбе[113]; из ее уст готовился хлынуть бурный поток упреков, но я сдерживала его своей барабанной дробью, хотя потом она все равно вырвала у меня из рук палочки и сказала, что оставит их у себя, пока я не стану достаточно сознательной, чтобы играть на барабане как взрослая. Я забыла все свои обещания исправить характер – которые давала до того, как мне подарили барабан, – и разрыдалась. Я хотела получить палочки обратно. Я хотела получить палочки обратно. Вмешалась мамита, и палочки были возвращены в выемку барабана, а из меня было выдавлено очередное обещание, что я не буду играть на барабане в доме, а всегда буду выходить во двор.

Бабушка притянула меня к себе. Когда-то она, по словам мами, была самой красивой женщиной в стране. Мы называли ее мамитой, «маленькой матерью», потому что она была ниже мами и у нее были нежное девичье лицо, большие выразительные карие глаза и собранные в пучок седые волосы, иногда косичкой падавшие ей на спину. Она выглядела как девушка, поседевшая от страшного испуга.

– Это барабан из волшебного магазина, – сказала она мне в утешение.

– Правда? – невзначай проговорила моя мать, которой хотелось снова присоединиться к разговору. – Где ты его взяла?

– В «Шварце», – ответила мамита и пообещала, что скоро – очень скоро, если я буду хорошо себя вести, не сведу мать с ума своим битьем в барабан, начну допивать свое молоко до дна и чистить зубы вверх-вниз, а не поперек, не увлекусь такими вещами, как губные помады и духи, и не стану притворяться, разгуливая по дому в облаке парижской вони с видом je-ne-sais-pas[114], будто я не знаю, что стряслось с маленьким флакончиком с галстуком-бабочкой, – она, моя любимая бабушка, заберет меня с Острова в Соединенные Штаты на самолете и покажет «Шварц» и снег. При этих словах я, успевшая приоткрыть крышку и похитить палочки, невольно выдала сдержанную, легковесную, благонравную барабанную дробь, заставившую мамиту подмигнуть, мами – улыбнуться, а их обеих – согласиться, что за последние пять минут я действительно выросла и стала сознательной барабанщицей.

Ба-бам, ба-бам – целый день отстукивала я во дворе. Это было так похоже на мою мать – дать мне барабан, а потом запретить барабанить на нем – ба-бам, ба-бам – в сколько-нибудь воодушевленной манере. Но как мне было оценить действенность барабанного боя, если ни один взрослый не зажимал уши ладонями? И как я могла оценить воодушевление без шума, барабанящего из десяти моих поджатых пальцев ног, из моих тощих коленок, которым в будущем предстояло исправиться, из бедер, которыми я покачивала, когда была женственной, и поднимавшегося все выше в грудной клетке, где находилось сердце, как алый барабан среди барабанных палочек слоновой кости, а потом барабанный бой воспарял, словно крылья, заставляя меня расправить плечи, поднять руки, встряхнуть запястьями, – и барабанные палочки опускались: БУМ, БУМ, барра-ба, БУМ!

– Йоланда Альтаграсия, ты забываешься, – раздавался голос моей матери, которым она учила нас приседать в реверансе во время приветствия и велела доедать гороховое пюре. – У нас прекрасный двор, за возможность поиграть в котором многие дети отдали бы правую руку.

Так и получилось, что я целый день маршировала перед гибискусом, салютовала бугенвиллее и барабанила, пока пересмешники не приготовились улететь в Соединенные Штаты Америки в середине декабря. Всю ту неделю, и следующую, и следующую, и следующую я барабанила, вышагивая взад-вперед по двору. Потом, по закону подлости, преследующему подобные игрушки, я потеряла одну барабанную палочку. А потом наша безумная тетя Иза, которая была несчастлива замужем за американцем, вечно пребывала на грани развода и потому никогда не смотрела, куда идет, наступила на мою вторую палочку, разломила ее пополам и склеила клеем, который, по ее уверению, мог скрепить целый дом. Но я никогда не верила, что барабанные палочки можно починить с помощью клея, как бы хорошо он ни справлялся с восстановлением фарфоровых чашек, керамических пастушек и прочей взрослой всячины, которая вечно умудрялась вдребезги разбиться об пол в моем присутствии. Так и получилось, что меньше чем через месяц мой барабан остался без барабанных палочек. Мамита, мами и тетя Иза, не понимавшие, что барабанные палочки – это единственные палочки, годящиеся для барабана, предлагали мне воспользоваться карандашами или ручками деревянных ложек, которыми месят тесто для тортов. Я опробовала и то и другое, но звук был иным, и из игры на барабане ушла радость. Я начала носить ремень через плечо, а барабан висел у меня на бедре, словно у бандита из вестернов.

В те дни у нас был прекрасный двор, за возможность поиграть в котором многие дети и впрямь отдали бы правую руку. За прачечной в задней части дома простирались такие ровные и коротко подстриженные лужайки, что сама земля казалась зеленой, а не засаженной травой. В глубине участка стоял сарай, где хранились запасы угля для разведения костров, на которых кипятили белую одежду. Было известно, что в сарае водятся привидения. В те дни считалось приключением зайти в угольный сарай, заглянуть в большие бочки с угольными брикетами, подышать угольной пылью, а потом набраться смелости и перевернуть одну из пустых бочек, выплеснув черта, после чего без оглядки добежать до самого дома и вскарабкаться по ступеням заднего крыльца в прачечную, где одноглазая Пила склоняла голову набок и спрашивала: «В чем дело, детка? От черта удираешь?»

Старая прачка Пила была самой странной из всех служанок, которые у нас когда-либо были. Создавалось впечатление, что с ней приключились все невзгоды, какие только возможны. Она потеряла левый глаз – погодите, или правый? Мы так и не поняли какой. Оба глаза по очереди неподвижно таращились в небо. Но что такое глаз? Всего лишь капелька студня с расположенной рядом копией. Увидев ее невероятную кожу, отсутствующего глаза уже никто не замечал. Все ее темно-коричневые руки и ноги были в розовато-белых брызгах. Само лицо уцелело: кожа на нем была равномерно коричневой и такой гладкой, как будто ее отутюжили горячим утюгом. Только в уголках глаз, куда не доставал кончик утюга, были морщинки от улыбок. Она была гаитянкой, правда, разумеется, только наполовину. Светлокожие доминиканские служанки боялись ее, потому что слово «Гаити» было синонимом вуду. Она была диковинкой, а я – любопытным ребенком с обещанием снега в сердце. Временами изумление миром охватывало меня с такой яростью, что я непременно должна была потрогать запретные фарфоровые чашки, придушить маленького кузена или погладить собаку по голове настолько сильно, что она выглядела так, будто вылезает из родового канала, и мне ничего так не хотелось больше, как получить временный судебный запрет на вежливость и хорошенько поглазеть на крапчатые руки Пилы.

Как я уже говорила, в угольном сарае водились привидения. И это было делом рук Пилы. Раньше – до Пилы – угольный сарай был просто угольным сараем. Но потом появилась Пила и вдобавок к пяти бумажным пакетам со своими вещами принесла с собой сказочных чертей и сказочных привидений, свои трансы, свои совокупления с духами и свои «Я вижу нимб вокруг твоей головы, держись сегодня подальше от воды!». По ее утверждению, все эти духи жили в угольном сарае. Так и получилось, что ко времени моего барабана в угольном сарае водились привидения. Стоит добавить, что ко времени барабана Пилы уже не было. Она провела у нас пару месяцев и как-то в воскресенье исчезла. Дом погрузился в математический хаос. Пересчитывались простыни. Составлялась опись одежды. Мами и другие служанки сложили дважды два, и вышло, что мы почти два месяца жили с воровкой!

– Тем хуже для нее, – сказала моя мать, – потому что с такой кожей она далеко не уйдет.

И в самом деле, на следующий же день ее задержала полиция. К тому моменту моя мать вспомнила о своем американском образовании и решила, что подавать в суд было бы жестоко. Бедная женщина не знала, что можно и чего нельзя. Пусть забирает десять своих пакетов и идет с миром. И она ушла, оставив после себя целый угольный сарай чертей и гоблинов, поэтому к тому времени, как я лишилась барабанных палочек, войти в сарай было настоящим безрассудством.

В день, когда я забрела в угольный сарай в поисках неприятностей, у меня были барабан на бедре и два маленьких нагеля[115] вместо барабанных палочек. Пилы не было с нами уже несколько недель. Входя, я так сильно распахнула дверь, что петли застонали, – то были черти, которым я придавила пальцы и прищемила острые носы. Ослепленная лучом света, прорезающим темноту, будто нож, я на минуту замерла на пороге. Постепенно я различила восемь-девять стоящих и пару опрокинутых бочек. Под ногами хрустели угольные брикеты. Я осмелилась пойти дальше. Постояв в конце луча света, я отважилась ступить мыском ботинка в темноту. Мое сердце колотилось. Я наклонилась над ближайшей стоящей бочкой и посмотрела внутрь, наполовину ожидая заглянуть в глаза черту, взирающему со дна глубокого колодца. Но как бы не так – бочку наполовину заполняли угольные брикеты. Следующая бочка была полна на четверть, еще в одной был только шлам[116]. Нивея, новая прачка, опустошала бочки неэффективно, безо всякой системы.