Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 41)

Они построили в пригороде столицы сказочный двухэтажный коттедж, украшенный карнизами, маленькими крылечками и оконными ящиками для цветов. В этом неуместном посреди тропиков альпийском домике, вдали от бурной светской жизни Острова, они прожили больше двадцати лет. Собственно говоря, никто и не обращал бы на них никакого внимания, если бы по воскресеньям родители специально не привозили своих детей в деревню, чтобы показать им этот странный дом: «Вот домик Гензеля и Гретель». Если занавески раздвигались и из одного из бесчисленных окошек выглядывала чья-то фигура, похожая на глазное яблоко в поисках подходящей глазницы, дети вопили: «Ведьма, ведьма, вон она!»

Представьте себе мое изумление, когда одним субботним утром семилетнюю меня – к счастью, в обществе тринадцати кузин – оставили на пороге этого дома, где нас ждал наш первый урок живописи. По сути, к этой пропасти привела нас я сама или, скорее всего, мои рисунки. До того момента я была неприметным ребенком де ла Торре, второй дочерью второй дочери своего деда дона Эдмундо Антонио де ла Торре и своей бабушки доньи Йоланды Лауры Марии Роше де ла Торре. Я родилась, чтобы умереть одной из бесчисленных красивых девочек де ла Торре, выделяемой, только когда одна из моих тетушек брала мое лицо в ладони и, глядя на меня в упор, восклицала, что глаза у меня точь-в-точь как у моей двоюродной бабки Грасиелы, а рот прямо как у мамиты! Так что, сами понимаете, даже эти незначительные отличительные особенности казались мелким воровством. Я, Сандра Изабель Гарсиа де ла Торре, была тележкой, которой предстояло катать славное имя де ла Торре с одного светского приема на другой. Но потом, в один праздник Крещения, детям раздали коробки карандашей и альбомы для рисования, и выяснилось, что чья-то маленькая неприметная рука способна улавливать сходство, придавать глазам выразительность и завивать волосы на голове так, что их хочется потрогать.

– Кто нарисовал этого младенца? Чья это кошка? – ахали все.

Художницу нашли в конце двора рисующей сына няни Милагрос коричневым, золотым и фиолетовым карандашами. Статус «дарования» лег на мои до сей поры непримечательные плечи, подобно разноцветному плащу.

Через несколько дней после того, как был обнаружен мой дар, Милагрос обеспокоенно посмотрела на меня за ужином. Под предлогом нарезки для меня мяса она наклонилась и отрывисто прошептала:

– Пожалуйста… сеньорита… Сэнди… вы должны… прийти ко мне домой.

После еды я выскользнула на запрещенную часть участка, где в тесных лачугах жили семьи слуг. Ее сын лежал в кроватке и стонал. На полке мерцали освященные свечи. Милагрос взяла его с собой в собор на торжественную мессу, а потом искупала в святой воде, но мальчика все равно лихорадило. Он рыдал так сильно, словно преждевременно оплакивал собственную смерть.

– Пожалуйста, пожалуйста, сеньорита Сэнди, вы должны освободить его, – взмолилась Милагрос, снимая со стены мой висевший рядом с распятием рисунок.

Я уставилась на коричневое карандашное личико в своей руке, а потом смяла его в комок. Младенец заворочался. Я бросила рисунок в ее маленькую печку для готовки, и мы с Милагрос смотрели, как он загорается и сворачивается в желтых языках пламени, похожих на оранжевую карандашную стружку.

– Прах к праху, пепел к пеплу, – пробормотала она и ударила себя в грудь.

Младенец закашлялся от дыма. Он поднял на меня тусклые глаза духа. На следующий день за завтраком Милагрос кивнула мне. Ее младенец излечился.

С кошками мне повезло меньше. Я нарисовала их на фасадной стене нашего белого дома, и меня заставили часами оттирать штукатурку, а потом в наказание дали на ужин ломтик водяного хлеба без масла и высокий стакан теплого молока, зеленого от вмешанных пюрированных овощей. После этого меня отправили спать раньше обычного, чтобы я поразмыслила о своем злонравии. Той ночью буфетный шкаф и кладовку разорили крысы. Вопрос был исчерпан. Семья решила, что меня надо обучить рисованию.

Были сделаны телефонные звонки. Кто-нибудь знает кого-то, кто дает уроки живописи? Было упомянуто имя доньи Чарито – дамы из Германии, живущей в двухэтажном шале на окраине города. Бедняжка замужем за доном Хосе. От него давным-давно ни слуху ни духу. Несколько лет назад ему заказали изваять статуи для нового кафедрального собора, но торжественное открытие состоялось в пустой церкви. Поползли слухи: дон Хосе сошел с ума и не смог закончить этот колоссальный проект; его жена вынуждена брать учеников, чтобы оплачивать счета.

Насколько я понимаю, сначала донью Чарито оскорбила просьба семьи де ла Торре: она была artiste[105], она брала подмастерьев, а не детей. Но, получив аванс в американских долларах, для нас она сделала исключение. Я говорю «нас», потому что великая женская демократия нашей голубой крови требовала, чтобы всех девочек де ла Торре обучили одинаковым художественным навыкам. Именно поэтому всех кузин, способных несколько часов сдерживать свои мочевые пузыри и не пытаться выпить скипидар, записали на субботние уроки живописи.

Нам, четырнадцати девочкам, сообщили об этом в первую субботу, когда мы подошли к дому и принялись нервно теребить подобранный с подъездной дорожки гравий и вырывать дверную ручку, чтобы проверить, не сделана ли она из миндаля в шоколаде. Но на наших языках оставался только вкус настоящих вещей. Потом Милагрос обнаружила свисающий шнур, потянула за него, и над нашими головами зазвенел маленький колокольчик. Мы все по очереди за него дернули.

Звонок прозвенел больше дюжины раз, и я уже вставала на цыпочки, чтобы потянуть за шнурок по второму кругу, когда дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик забренчал сам по себе. Перед нами стояла женщина-гора, выглядевшая еще более внушительно из-за надетого на ней пестрого гавайского платья. Экзотические алые цветы и птицы тыкали свои пестики, тычинки и клювы во все стороны по всему ее туловищу. Лицо представляло собой пухлое белое облако, охваченное пламенем рыжих волос. Она выглядела как нечто нарисованное ребенком, не бравшим уроки живописи.

– Грубост, грубост, – прорычала она. – Ты! – И показала пальцем на меня. – Ты виновница!

Я кивнула и присела в реверансе. Мы все сделали реверанс. Но в ее присутствии он был больше похож на коленопреклонение. Милагрос быстро представила нас, протянула донье Чарито записку и сбежала обратно в одну из трех черных машин, стоявших с незаглушенными двигателями на подъездной дорожке, будто огромные, нервные, фыркающие лошади. Взметнув гравий, они исчезли в конце улицы, а мы, дети, остались наедине с доньей Чарито учиться «азам живописи».

Она развернула записку, которую держала в руке, и с великим нетерпением вздохнула, глядя на ее складки. Мы тихо ждали, пока она дочитает; когда она наконец подняла голову, мы дружно втянули в себя воздух, и она покатилась от хохота. Между всеми ее зубами были зазоры – ничто не смело создавать преграды этой женщине, даже когда она улыбалась.

– Ya, ya[106], – сказала она успокаивающим голосом. – Я добродушная для всего этого. – Она взмахнула рукой над нашими головами, указывая, как мне подумалось, на весь мир.

– Итак, кто из вас маленький талант? – Она произнесла чье-то имя и повторила его несколько раз, прежде чем я опасливо подняла руку. – Ха! Я могла бы догадаться. – Она улыбнулась, или, вернее, уголки ее рта слегка приподнялись. Похоже было, что она примеривается к улыбке, нежели расплывается в ней.

– Входите, входите, – сказала она, внезапно придя в дурное настроение. – После того как снимете туфли, разумеется.

Разумеется, мы разулись и вошли. Я надеялась, что она сердито сверкнула на меня глазами, когда я проходила мимо, из-за корки грязи на моих туфлях.

Наш визит начался с экскурсии по дому, который был больше похож на музей, чем на дом. На стенах висело собрание трудов доньи Чарито: по большей части кувшины и вазы с фруктами, а еще скрипки или гитары – я их не различала, потому что уроков музыки у нас еще не было. Рядом со штормовыми взморьями в ее спальне неслась пара-тройка скакунов с развевающимися гривами. И на этом всё – не было ни тарантулов, ни манго, ни ящериц, ни духов, ни людей из плоти и крови.

Когда мы наконец обошли весь дом, старшие кузины, более опытные по части лжи, сказали, что им очень понравились картины. Остальные из нас кивнули.

– Карашо! Карашо! – Она снова рассмеялась.

Я с нетерпением ждала начала урока, чтобы нарисовать и раскрасить эти зубы цвета слоновой кости, между которыми, будто толстый зверь, запертый в клетке ее рта, проглядывал фиолетовый мускул языка. Но она отвела нас в открытое патио в центре дома. Нас попросили сесть, но стула было только два, и никто из нас не посмел их занять.

Очень дряхлая женщина, лицо которой было так изрезано морщинами, словно его использовали вместо блокнота, вошла с подносом теплого кислого лимонада безо льда. Весь сахар осел на дно, а ложек, чтобы размешать его, не было. Мы, морщась, пили и ждали, когда начнется урок. Но донья Чарито исчезла в кухне, откуда доносились ее лающие приказы старухе, несомненно касавшиеся способа нашего приготовления. Мы, девочки, смотрели друг на друга, внезапно осознав себя бренной плотью – четырнадцатью лакомыми кусочками, набившимися в патио доньи Чарито и пьющими ее лимонад.