Хулия Альварес – Девочки Гарсиа (страница 13)
Он оттолкнул ее примирительную ладонь. Это ведь она сумасшедшая, не забыли? Он не собирался идти куда-то, чтобы ему вправили мозги.
Она поцеловала его, стараясь убедить без слов, но поняла, что он не убежден.
– Я люблю тебя. Разве этого мало? – не поддавался он. – Я люблю тебя больше, чем следует.
– Видишь! Это ты сумасшедший! – поддразнила она.
В ней зрело недоверие.
Потому что его карандаши всегда были заточены, а одежда аккуратно сложена перед занятием любовью. Потому что он вставлял свой нож между зубцами вилки, дожидаясь смены приготовленных ею яств, которые неизменно отдавали каким-то другим блюдом: лазанья со вкусом яичницы, пудинг со вкусом глазури. Потому что он обвинял ее, что она ест себя поедом, слишком много думая о том, что говорят другие. Потому что он верил в Реальный Мир больше, чем в слова, больше, чем в нее.
Потому что у него была привычка заранее расписывать все за и против, прежде чем что-то предпринять, и сегодня она обнаружила список «за-и-против-Джо-как-жены». Первым «за» стояло «умная», первым «против» значилось «умничает себе во вред». Вторым «за» было «волнующая», вторым «против» – «сумасшедшая» со знаком вопроса.
– Что это значит? – она встретила его на пороге с найденным списком в руке.
– Что там, Ромашка? – Он начал называть ее девочкой-ромашкой после того, как она стала посещать доктора Бола. Стоило Йо впервые назвать ему имя доктора и его расценки, как Джон возмутился: «Это не Бол, а боль в гребаном кармане, вот он кто!» Так его имя стало их общей шуткой. Но про себя, наудачу, Йо называла Бола «доком».
– Какого черта тебе понадобилось составлять список за и против женитьбы на мне? – Йо устремилась за Джоном в спальню, где он начал раздеваться.
– Брось, Ромашка…
– Не ромашкай! Ненавижу, когда ты так делаешь.
– Любит – не любит, плюнет – поцелует… – продекламировал он вместо того, чтобы сосчитать до десяти и не допустить двух потерянных самообладаний в одной комнате.
– Тебе реально необходимо было
– У меня привычка составлять списки. Я мог бы сказать тебе то же самое о словах…
– Словах? – Она шлепнула его списком. – Словах? Разве не я без умолку твердила: «Не говори этого. Не говори этого»? Именно я пыталась не вмешивать сюда слова.
– Я составил список, потому что запутался. Да, да, я запутался! – Джон потянулся к ее руке, но не страстно, а, скорее, чтобы проверить, в каком она настроении.
Она уловила разницу и оттолкнула его ладонь.
– Ой, да ладно, Джо, – его голос звучал более мягко; он сложил свой галстук до размера линейки, накинул на спинку стула свой пиджак.
«Нет» прозвучало из ее уст так же нежно, как если бы это было «да».
– О-о-ох, – ее мягкий и спелый рот приоткрылся, готовый к тому, чтобы он в него вонзился.
– Ну же, дорогая моя, расскажи, что у нас на ужин? – засюсюкал он, притянув к себе ее за ладони.
– Засахаренные спагетти с глазированными фрикадельками и медовым шпинатом. Дорогой, – подколола она его, игриво сопротивляясь.
Он прижал ее к себе и прильнул губами к ее губам.
Она сжала губы. И стиснула зубы, верхний ряд с нижним, будто кальциевую крепость.
Он потянул ее вперед. Она открыла рот, чтобы закричать: «Нет, нет!» Но он уже просовывал язык между ее губами, заталкивая слова обратно ей в горло.
Она проглотила их: «Нет, нет».
Они бились у нее в желудке: «Нет, нет». Они клевали ее ребра: «Нет, нет».
– Нет! – крикнула она.
– Джо, это просто поцелуй. Черт возьми, это всего лишь поцелуй! – Джон встряхнул ее. – Возьми себя в руки!
– Не-е-е-ет! – закричала она, отталкивая его от всего, что знала.
И он отпустил ее.
Джон и Йо лежали в кровати без света, потому что было слишком жарко, чтобы лежать или стоять при свете. Ладонь Джона скользнула вниз к ее бедрам, отбивая ритм.
– Слишком жарко, – сказала Йо, умеряя его пыл.
Он попытался рассмешить ее, обыгрывая новое прозвище.
– Не сегодня, Жозефина? – Он повернулся на бок лицом к ней и обрисовал ее черты в темноте, проведя контур сердца от ее подбородка ко лбу и снова книзу. Он поцеловал ее в подбородок, словно запечатал валентинку. – Красавица. Ты в курсе, что твое лицо – идеальное сердечко? – Он говорил это всякий раз, когда хотел заняться с ней любовью.
Валентинке было слишком жарко.
– Я вся потная, – простонала она. – Не надо.
Ладонь не слушалась. Средний палец нарисовал сердце на ее губах. Мизинец вывел сердце на припухлости правой груди.
– Джон, пожалуйста! – Кончики его пальцев казались ей скатывающимися каплями пота.
– Джон, пожалуйста, – эхом откликнулся он и липким пальцем написал на ее правой груди: «Д-ж-о-н», как если бы поставил на ней свое клеймо.
– Джон! Слишком жарко, – она взывала к здравому смыслу.
– Джон, слишком жарко, – захныкал он. Жара вкупе с отвергнутым желанием озлобили его.
Она закрыла ему рот рукой. Он проигнорировал ее агрессию и поцеловал во влажную ладонь. Глаза его закатились от предвкушения, он привалился к ней, и тело с чмоканьем отклеилось от голого матраса. Выпроставшееся постельное белье увядало на полу.
Правая ладонь Джона исполняла фортепианную партию на ее ребрах, а рот дул во флейту ее грудей.
– Да твою же ж мать! – заорала она, вскочив с кровати. А потом сказала кое-что похуже.
Он заставил ее произнести самое нелюбимое слово на свете. Она никогда в жизни ему этого не простит.
– Никогда? – со злостью переспросил он, пытаясь нащупать ее руку в темноте. – Никогда?
Ее сердце сжалось, потом схлопнулось, потом снова сжалось. Половинки затрепетали, вздрогнули и раскрылись. Ее сердце вознеслось к облачным цветкам в небесах.
– Никогда! – хлестнула она его криком. – Никогда! Никогда!
Ей хотелось быть одетой. Было странно ставить ультиматумы нагишом.
Домой он вернулся с букетом цветов, за который, несомненно, заплатил слишком дорого. Они были синими, и она решила, что это, должно быть, ирисы. Ирисы были ее любимым названием цветов, так что это наверняка были они.
Но когда он протянул ей букет, она не смогла разобрать его слов.
Это были чистые, яркие звуки, но ничего для нее не значившие.
– Что ты пытаешься сказать? – повторяла она. Он говорил тепло, но на языке, который она никогда раньше не слышала.
Она притворилась, что поняла. Она глубоко втянула носом цветочный аромат.
– Спасибо, любовь моя. – При слове «любовь» ее ладони невыносимо зачесались, и она испугалась, что выронит букет.
Он радостно что-то пролепетал – и снова звуками, значение которых она не могла уловить.
– Ну же, любовь моя, – попросила она его взглядом, словно разговаривала с иностранцем или капризным ребенком. – Джон, ты меня понимаешь? – Она кивнула, намекая, чтобы он кивнул ей в ответ, если не находит слов.
Он покачал головой: «Нет».
Она крепко держала его обеими руками, словно пыталась пригвоздить к своему миру.
– Джон! – взмолилась она. – Пожалуйста, любовь моя!
Он показал на свои уши и кивнул. Проблема была не в громкости. Он слышал ее.
– Бла-бла-бла, бла-бла, – его губы замедлялись на каждом слоге.
«Он говорит: “Я люблю тебя”», – подумала она!