Хуан Рульфо – Педро Парамо. Равнина в огне (страница 29)
– Да в чужедальние какие-то. Революция там у них, не слыхали?
– Стало быть, и он туда же? Господи, спаси нас, грешных.
– Нам-то до всего этого какое дело, матушка Вилья? Нас это не касается. Налейте-ка мне еще потихоньку, пока Гамалиэль спит.
– Только не забудь, попроси Рефухио замолвить за меня словечко перед Всевышним.
– Не волнуйтесь. Вернусь домой – скажу. И даже слово с нее возьму, если надо, чтобы вы понапрасну не переживали.
– Да, да, именно так и сделай. Потому что сам знаешь: насчет исполнения обещаний с женщин сразу требовать надо.
Абундио Мартинес выложил на прилавок двадцать сентаво в дополнение к прежним.
– Дайте-ка мне еще четвертушку, матушка Вилья. А если чуток больше плеснете, дело ваше. Обещаю эту выпить дома возле покойницы, голубушки.
– Тогда ступай, пока сын не проснулся. Он после пьянки сварлив не в меру. Беги домой, да про мое поручение не забудь.
Абундио вышел из магазина, откашливаясь. Зелье обжигало не хуже огня, но ему сказали, что так быстрее опьянеешь, поэтому он делал торопливые глотки, обмахивая рот подолом рубахи. Он собирался идти прямиком домой, где его ждала Рефухио, но свернул в другую сторону и побрел вверх по улице, по дороге, ведущей из селения.
– Дамиана! – окликнул Педро Парамо. – Там какой-то человек. Пойди узнай, что ему надо.
Продвигаясь вперед, Абундио то и дело клевал носом, спотыкался и припадал на четвереньки. Земля у него под ногами кренилась, кружилась и взбрыкивала. Он пытался ее обуздать, однако стоило ухватить покрепче, как та вновь ускользала. Очутившись наконец лицом к лицу с мужчиной у ворот, Абундио остановился.
– Подайте, Христа ради, жену похоронить, – проговорил он.
– Господи, избавь нас от лукавого. – С этими словами Дамиана Сиснерос выставила вперед руки, сложенные крестом.
В глазах у женщины был такой испуг, что Абундио Мартинес вздрогнул. Не иначе как сам дьявол пожаловал сюда вслед за ним. Он оглянулся, ожидая увидеть за спиной какое-нибудь бесовское отродье.
Но там никого не оказалось. Тогда он повторил просьбу:
– Подайте, сколько не жалко, на погребение.
Солнце било ему в спину – еще прохладные утренние лучи бросали неверные отсветы в клубах пыли.
Будто прячась от света, лицо Педро Парамо исчезло под накидкой, а над полями меж тем несся многократно повторенный вопль Дамианы: «Убивают! Дона Педро убивают!»
Женщина заходилась в крике, но Абундио не знал, как ее остановить; мысли путались. Он подумал только, что старухины причитания, наверное, слышны на самом краю света. У него лопались барабанные перепонки, хотя слов было не разобрать. Возможно, покойница тоже их слышала. Он подумал о своей жене, которая в одиночестве лежала на койке в патио их дома, куда он вынес ее на холодок – чтобы до времени отогнать тлетворный запах. А еще вчера, голубушка, лежала с ним, живехонькая, резвилась, точно кобылка, и терлась носом о его нос. И сыночек у них был, только умер почти сразу после рождения, якобы из-за ее хворей: и лихорадкой она мучилась, и животом, и от сглаза, и черт знает от чего еще, заявил доктор, которого Абундио привел в последнюю минуту: пришлось даже продать осликов – такую он цену заломил. И все без толку… Лежит теперь его благоверная под утренней росой, сомкнув глазоньки, и никогда-то ей больше не увидеть рассвета – ни этого, ни какого другого.
– Умоляю! – сказал он снова. – Дайте хоть что-нибудь. – Но не услышал собственных слов: крики женщины его оглушили.
На дороге из Комалы возникли маленькие черные точки. Вскоре точки превратились в людей, и через пару минут те уже стояли рядом с ним. Перестав кричать, Дамиана Сиснерос опустила руки и с открытым ртом, точно зевая, упала на землю.
Мужчины подняли ее и занесли в дом.
– С вами все в порядке, хозяин? – спросили они.
Голова Педро Парамо вынырнула из-под накидки. Он кивнул.
Абундио, который все еще держал в руке окровавленный нож, обезоружили.
– Пойдешь с нами, – сказали ему. – Ну и влип же ты.
Он последовал за ними.
Прежде чем добрались до селения, Абундио попросился отойти. На обочине его начало рвать чем-то желтым, навроде желчи, и поток ее не стихал, будто он выпил десять литров воды. Голова горела огнем, а язык распух.
– Видать, хватил лишку, – сказал он.
Затем, вернувшись к конвоирам, Абундио повис у них на руках. Его потащили волоком, оставляя в земле борозды, взрытые носками сапог.
А у ворот, по-прежнему сидя в кресле, Педро Парамо наблюдал за удаляющейся процессией. Левая рука, при попытке поднять ее, безжизненно упала ему на колени, однако он не придал этому значения. Он привык, что каждый день какая-то часть его умирает. Он смотрел на облетающую листву мелии. «Все уходят по одной и той же дороге. Все». Затем вновь подхватил нить своих размышлений с того места, где ее оставил.
– Сусана. – Он смежил веки. – Я умолял тебя вернуться…
Огромная луна заслоняла собою полнеба. А я не мог оторвать глаз от тебя. Лунный свет струился по твоему лицу. И я как зачарованный смотрел на мираж, коим ты являлась. На твою мягкую, обласканную лунным сиянием кожу; на полные, влажные губы, мерцающие при свете звезд; на тело, призрачное в темной воде. Сусана. Сусана Сан-Хуан…
Он хотел было поднять руку, чтобы приблизить видение, но лежащая на коленях рука застыла камнем. Тогда он попытался поднять другую руку, но та медленно заскользила вниз и уткнулась в землю, точно костыль, подпирающий плечо.
«Вот она, смерть», – подумалось ему.
Кругом, возвращая всему привычные очертания, разливалось солнце. Он грелся в теплых лучах. Перед ним лежала разоренная, бесплодная земля. Его глаза почти не двигались; отринув настоящее, внутренним взором он перескакивал от одного воспоминания к другому. Стук сердца замедлялся, и вместе с ним, казалось, останавливается время. Замирает дыхание жизни.
«Лишь бы только не очередная ночь», – подумал Педро Парамо.
Потому что он боялся ночей и призраков, населяющих тьму. Остаться с ними наедине – вот в чем состоял его главный страх.
«Я знаю, что через считаные часы придет Абундио с окровавленными руками – просить подаяние, в котором я ему отказал. Но у меня самого теперь нет рук, чтобы заслонить глаза и не видеть его. Мне придется слушать; слушать до тех пор, пока его голос не затихнет с наступлением дня».
Он почувствовал на плече прикосновение чьей-то руки и с усилием выпрямился.
– Это я, дон Педро, – проговорила Дамиана. – Принести вам завтрак?
И Педро Парамо ответил:
– Мне уже пора. Пора.
Опираясь на руки Дамианы Сиснерос, он сделал несколько шагов, но в конце концов ноги у него подкосились. Молча воззвав к Господу, он с глухим стуком упал и рассыпался, оставшись лежать на земле грудой камней.
Равнина в огне
Рассказы
Нам дали землю
За столько часов дороги мы ни разу не видели ни тени дерева, ни ростка дерева, ни корешка – ничего. Наконец, слышится лай собак.
За весь этот безбрежный путь нам не раз казалось, что дальше уже ничего не будет. Что ничего не найти на той стороне – там, где закончится эта равнина, изрезанная лощинами и пересохшими ручьями. Но нет, кое-что там есть. Это деревня. Слышится лай собак, в воздухе стоит запах дыма. И на вкус этот людской запах – как надежда.
Но до деревни еще очень далеко. Это из-за ветра она кажется ближе.
Мы в пути с рассвета. Сейчас около четырех часов дня. Кто-то поднимает голову к небу, заводит глаза туда, где подвешено солнце, и говорит:
– Сейчас около четырех часов дня.
Этот кто-то – Мелитон. Рядом с ним идем мы: Фаустино, Эсте́бан и я. Нас четверо. Я пересчитываю: двое спереди, еще двое сзади. Смотрю дальше назад и никого не вижу. Тогда я говорю себе: «Нас четверо». Не так давно, часов в одиннадцать, нас было двадцать с лишним. Но остальные понемногу, один за другим, отбились, и остался самый костяк – это и есть мы.
Фаустино говорит:
– Возможно, будет дождь.
Мы все поднимаем лица к небу и глядим на тяжелое черное облако, пробегающее у нас над головами. Мы думаем: «Да, возможно».
Мы не говорим того, о чем думаем. Уже давно не хочется разговаривать. С тех пор, как стоит эта жара. Где-нибудь в другом месте мы бы с радостью поболтали, но здесь это непросто. Здесь, когда начинаешь говорить, слова во рту нагреваются от жаркого воздуха, высыхают на языке и выливаются в жалкое сопение.
Здесь так. Поэтому никому и в голову не приходит говорить.
Падает капля воды – большая, толстая – пробивает ямку в земле, оставляя след, как от плевка. Одна. Мы ждем, когда начнут падать еще. Ищем глазами. Но капель нет. Дождя нет. Теперь, если посмотреть на небо, видно, что туча уже совсем далеко и на всех парах несется прочь. Ветер со стороны поселка подгоняет ее, толкая на голубые тени холмов. А каплю, упавшую по ошибке, поглощает иссохшая от жары земля.
Да кто же, черт бы его побрал, сделал эту равнину такой большой? Зачем она нужна, а?
Мы двигаемся дальше. Останавливались посмотреть на дождь. Дождя не было, и вот мы снова шагаем. И мне вдруг начинает казаться, что мы идем дольше, чем прошли на самом деле. Вот что мне кажется. Пошел бы дождь, мне, может, показалось бы что-нибудь другое. Так или иначе, одно я знаю точно: с тех пор, как я был мальчишкой, я никогда не видел, чтобы над равниной шел дождь – или то, что принято называть дождем.