Хуан Гомес-Хурадо – Эмблема предателя (страница 44)
И вот прошло одиннадцать лет.
Он вошел бесшумно, взял стул и уселся напротив больного. Проникающий через окно свет казался чудесными солнечными лучами, но был всего лишь отражением солнца от голой белой стены здания напротив, которое только и можно было увидеть из окна барона.
Юргену надоело ждать, пока барон проснется, и он несколько раз покашлял. Барон заморгал и наконец поднял голову. Он пристально посмотрел на молодого человека, но в его глазах не отразилось ни удивления, ни испуга. Юрген подавил разочарование.
- А знаешь что, Отто? Долгое время я прилагал ужасные усилия, чтобы получить твое одобрение. Конечно, тебя это совершенно не волновало. Ты смотрел только на Эдуарда.
Он ненадолго замолчал в ожидании реакции, движения, хоть чего-нибудь. Но получил лишь тот же взгляд, что и раньше, внимательный, но ледяной.
- С каким же облегчением я узнал, что ты мне не отец. Я вдруг мог совершенно свободно ненавидеть ту отвратительную свинью-рогоносца, который столько времени меня игнорировал.
Оскорбления тоже не произвели никакого эффекта.
- А потом у тебя случился приступ, и ты наконец оставил нас с матерью в покое. Но как всегда остановился на полпути. Я дал тебе слишком много времени, чтобы исправить эту ошибку, и давно уже обдумываю, как бы от тебя отделаться. Сам погляди... может, кое-кто избавит меня от беспокойства.
Он взял газету, которую держал под мышкой, и поднес ее к глазам старика, на достаточном расстоянии, чтобы тот мог прочитать. И одновременно с этим пересказывал ее содержимое, которое помнил наизусть. Ночью он прочитал заметку много раз, предвкушая тот миг, когда ее прочтет старик.
"
- Пауль вернулся. Замечательно, правда?
Во взгляде старого барона внезапно появился страх. Это длилось всего несколько секунд, но Юрген учуял его, словно это и было то великое унижение, которое воображал его извращенный разум.
Он встал и направился в ванную комнату, взял стакан и наполнил его из-под крана до половины, а потом снова сел рядом с бароном.
- И ты знаешь, что теперь он придет за тобой. Полагаю, ты не хочешь видеть свое имя в заголовках, правда, Отто?
Юрген вытащил из кармана металлическую коробочку размером не больше почтовой марки, открыл ее и достал маленькую зеленую пилюлю, положив ее на стол.
- В СС открылся новый отдел, который экспериментирует с этими прелестными вещицами. У нас агенты по всему миру, люди, которым иногда приходится исчезнуть в один миг, бесшумно и безболезненно, - сказал Юрген, опустив, что последнего так и не удалось добиться. Избавь нас от позора, Отто.
Он взял фуражку и вновь ее надел, а потом пошел к двери и там обернулся. Он увидел, как Отто протянул левую руку к пилюле и зажал ее в ладони, с таким же ничего не выражающим лицом, как когда обращался к Юргену. Затем рука поднялась ко рту, так медленно, словно она вообще не двигалась.
Юрген вышел. На мгновение он испытал искушение остаться и посмотреть на представление, но лучше было следовать плану, дабы избежать возможных проблем.
С завтрашнего дня прислуга будет называть меня бароном фон Шрёдером. А когда явится мой брат, чтобы найти ответы, ему придется задать их мне.
48
Только через две недели после смерти Нагеля Пауль осмелился снова выйти на улицу, в надежде собраться с мыслями.
Всё то время, что он провел взаперти в комнате пансиона в Швабинге, где остановился, в его голове мрачным эхом стоял звук от удара тела бывшего моряка о мостовую переулка. Сначала он направился к тому зданию, где когда-то жил с матерью, но вместо него выстроили многоквартирный дом.
Не только это изменилось в Мюнхене за время его отсутствия. Улицы стали чище, а по углам не шатались бездельники. Перед церквями и центрами занятости исчезли очереди. Людям больше не приходилось идти за хлебом c двумя набитыми мелкими купюрами чемоданами. В пивных прекратились кровавые стычки. Огромные афишные тумбы, стоящие на основных улицах, теперь рассказывали совсем о других событиях. Раньше на них вывешивали сообщения о митингах, горячие воззвания и десятки плакатов о розыске за ограбления. Теперь они объявляли о мирных собраниях в клубах по садоводству.
Вместо зловещих предзнаменований Пауль увидел исполнение пророчеств. Повсюду встречались группы мальчиков с красными повязками со свастиками. Прохожим на их пути приходилось вскидывать руку и выкрикивать "Хайль Гитлер", если не хотели рисковать, чтобы пара агентов в штатском прикоснулась к их плечам и пригласила последовать за собой. Некоторые, хотя и немногие, скрывались в каком-нибудь подъезде, чтобы избежать этого приветствия, но такое решение не всегда было возможным, и в конце концов и они рано или поздно вскидывали руку.
Повсюду ходили люди, носящие этого черного паука - в виде булавки для галстука, повязки на рукаве или шейного платка. На трамвайных остановках и в киосках они продавались вместе с билетами и газетами. Этот патриотический угар разгорелся после того, как в конце июня десятки лидеров СА были убиты в разгар ночи за "измену родине". Гитлер передал тем самым двойное сообщение: что никто не может чувствовать себя в безопасности и что в Германии командует только он. Страх был написан на каждом лице, как бы люди ни старались его скрыть.
Длительная прогулка по городу принесла ему облегчение, хотя он не переставал беспокоиться о том, какой курс взяла Германия.
- Хотите булавку для галстука? - предложил ему уличный разносчик, осмотрев с головы до ног. На нем был одет кожаный чехол с многочисленными образчиками товара, начиная от орла, держащего нацистский герб, до простой свастики.
Пауль покачал головой и пошел дальше.
- Рекомендовано носить такую. Это отличный знак поддержки нашего блистательного фюрера, - настаивал парнишка, пробежав за Паулем несколько метров. Поскольку тот не остановился, он показал ему язык и бросился искать новые мишени.
"Я скорее умру, чем надену такое", - подумал Пауль.
К сожалению, он снова тут же погрузился в то лихорадочное и нервное состояние, в котором пребывал после смерти Нагеля. После рассказа бывшего помощника отца его охватили сомнения, не только о том, как продолжать расследование, но и самой его природе. Если верить Нагелю, то жизнь Ханса Райнера была сложной и противоречивой, и он совершил преступление ради денег.
Омерзительный бывший лейтенант, конечно, не был самым достоверным источником информации. Несмотря на это, его история не противоречила той мрачной нотке в сердце Пауля, с которой он всегда думал о незнакомом ему отце.
При виде того тихого, очевидного и явного кошмара, в который с энтузиазмом погрузилась Германия, Пауль спрашивал себя - что если он не сможет пробудиться от собственного.
"На прошлой неделе мне исполнилось тридцать", - с горечью подумал он, проходя по берегу Изара, где собирались влюбленные парочки, - и треть своей жизни я провел в поисках отца, который, возможно, не заслуживает этих усилий. Я бросил любимого человека, не получив взамен ничего, кроме жертв и печали.
Возможно, именно поэтому он идеализировал Ханса каждый раз, когда грезил наяву - из-за необходимости компенсировать мрачную реальность, которую он интуитивно чувствовал в молчании Илзе.
Когда он пытался об этом задуматься, то понял, что в очередной раз прощается с Мюнхеном. Его разум наполняло лишь желание уехать из Германии и вернуться в Африку, туда, где он, если и не был счастлив, то хотя бы мог найти кусочек своей души.
Но он уже зашел так далеко... Как можно теперь сдаться?
Проблема заключалась в том, что он не знал, что делать дальше. Нагель унес с собой не только его надежды, но и последний оставшийся след. Как бы ему хотелось, чтобы мать рассказала больше, может, тогда она еще была бы жива.
Он мог бы найти Юргена... поговорить с ним о том, что рассказала мать перед смертью. Возможно, он что-то знает.
Через некоторое время он отбросил и эту идею. Ему по горло хватило фон Шрёдеров, а Юрген, скорее всего, по-прежнему его ненавидит за то, что произошло в каретном сарае угольщика, когда он потерял глаз. Пауль сомневался, что человек вроде Юргена со временем мог успокоиться. А если сказать ему, не предъявив никаких доказательств, что есть основания полагать, будто они братья... то его реакция может быть кошмарной. Да и барон с Брунхильдой не будут разговаривать любезней. Нет, он оказался в тупике.