Хуан Габриэль Васкес – Оглянуться назад (страница 18)

– Вот что значит сплоченное общество, – говорил Фаусто. – Разве плохо?

Все, чем он занимался в Китае, открывало ему новый взгляд на собственное призвание. В Институте драмы он как будто впервые прочел Брехта и убедился, что раньше его не понимал; мало-помалу он отказывался от прежнего увлечения камерным театром: когда вернется в Колумбию, думал он, театр будет делом рук народа и служить будет тоже народу. Теперь он представлял себе, что почувствовал Брехт, когда открыл Мэй Ланьфана. Они познакомились в середине 30-х годов в Москве, и Брехта поразило то, как китайский актер понимал сцену. Все было для Брехта в новинку: вскрытие внутренних, секретных механизмов театра, персонажи, которые сами представляются и даже переодеваются на глазах у публики, старания актера, чтобы зритель, как бы ни отождествлял себя с героем, все же оставался на расстоянии от него. Каждый жест, наблюдаемый Фаусто, напоминал о брехтовском отчуждении, и теперь Фаусто понимал, откуда оно взялось. Он ощущал себя звеном в цепочке театральной традиции: Чаплин рассказал про Мэй Ланьфана Сергею Эйзенштейну, Эйзенштейн рассказал про Мэй Ланьфана Брехту, а теперь Брехт рассказывал про Мэй Ланьфана ему, Фаусто Кабрере.

Фаусто не хватало времени в сутках. Помимо работы преподавателем испанского, помимо визитов в мир китайского театра, где он познавал больше, чем давал, Фаусто начал руководить дублированием в Пекинском институте кино. Он долгие часы проводил в студии записи, слушая, как за стеклом, у микрофона, актеры вкладывали испанские слова в уста играющих на экране китайцев. Раньше он дублированием не занимался, но ничего нового для себя в этом деле не обнаружил: он умел направлять актера, учить его дикции, красноречию и секретам ремесла – например, как не остаться без воздуха в середине фразы. Не раз ему доставалась посредственность, а он лепил из нее новый голос, способный произнести духоподъемную речь в военное время.

Один раз им дали задание дублировать фильм под названием «Колокольчик», где главным героем был мальчик. Фаусто сразу же решил, что Серхио идеально подойдет на его роль. Двенадцать дней они вместе работали в студии, вместе уходили из отеля и возвращались домой, и Серхио снова чувствовал на себе гордый взгляд отца и жил в этом взгляде, как некогда на телестудии в Боготе. Работа длилась долго, случались простои, репетиции изматывали, но Серхио сразу же понял, как действует колдовство дубляжа: нужно было играть в полную силу, даже если тебя нет на экране. Нечто в этом процессе даже импонировало его застенчивости; иногда он думал, что это идеальный вариант: роль, в которой тебя никто не видит.

Однажды он заметил, что в студии все как-то переполошились. Пока он пытался понять, в чем дело, отец поманил его рукой из-за стекла, взял за плечи и сказал по-французски стоявшему рядом человеку: «Это мой сын». Человек представился: Франко Дзефирелли. Он был итальянец, но свободно владел французским. В Пекине он оказался, совершая китайское турне по приглашению компартии. С Фаусто они сразу же друг другу понравились, поскольку были ровесниками, происходили из стран, затронутых фашизмом, и, самое главное, оба принадлежали театральному миру. Дзефирелли заинтересовался испанцем, который жил в Латинской Америке, но дублировал фильмы в маоистском Китае; он позвал Фаусто с сыном на ужин и развлекал их историями про то, как переводил английских солдат во время войны, а Серхио с удовольствием рассказал, что играл мальчика в «Шпионе» Брехта, и ему страшно понравилось, что Дзефирелли всерьез спросил, не собирается ли он стать киноактером, когда вырастет. Возможно, ответил он, но еще ему хотелось бы стать режиссером, как папа. Дзефирелли расхохотался, но Серхио вдруг понял, что только что облек в слова свое давнее смутное желание. В мире кино все было ему знакомо: он словно родился в этом доме и никуда из него не выходил. Стать режиссером – отцу это точно понравится. Это ли не лучший довод?

Серхио не мог сказать, в какой именно момент начал понимать китайцев, но чувствовал себя так, будто поднялся на поверхность со дна бассейна. Это было волшебство: он говорил, и люди вокруг его слушали. Он перестал тыкать пальцем в фото блюд из ресторанных меню; когда в отеле «Дружба» показывали кино, мог прочесть афишу по-китайски, а в день убийства Кеннеди пересказал родителям, жаждавшим узнать, что случилось в Далласе, все статьи из газет, да и потом продолжал сообщать, что известно об убийце и его связях с Советским Союзом. Новости доходили поздно, но все же доходили, и Серхио теперь умел извлечь их из «Жэньминь жибао». Так, например, Кабрера узнали, что новый президент Линдон Джонсон принял решение защищать Южный Вьетнам. Каждое слово Джонсона представляло для китайской прессы агрессию или угрозу.

Марианелла совершала такие же открытия, как брат. Она настолько сроднилась с новым языком, ей так хорошо удавались невозможные согласные и певучие гласные, что, сама того не замечая, она стала увереннее говорить по-китайски, чем на своем неуклюжем испанском. За ужином ей нравилось доставать свое отельное удостоверение и зачитывать вслух, просто из удовольствия покатать звуки во рту (кириллицу, напоминание о былых политических эпохах, она, разумеется, не понимала).

Вскоре она перестала отзываться на собственное имя, потому что китайцы не могли справиться с произнесением такого сложного и длинного слова и окрестили ее на свой манер: Лили. Новое имя ей понравилось, и она начала подписывать им письма колумбийским дедушке и бабушке, а также представляться новым подругам по отелю и их родителям: «Лили Кабрера, очень приятно». Серхио тем временем подружился с сыновьями еще одного сеньора Кабреры, уругвайского поэта. Они стали его верными сообщниками и товарищами по играм. Фаусто поэта уважал, но определить почему – то ли за похожие идеологические убеждения, то ли просто как однофамильца – не получалось. Оба мальчика, Дамиан и Яндуй, были на полголовы выше Серхио, но по-китайски так хорошо, как он, не говорили – и не заговорили никогда. Четверо юных Кабрера отпраздновали с одноклассниками Рождество, а потом и Новый год, отчетливо понимая, что все это имеет смысл только там, в отдельном мире, в параллельной реальности отеля «Дружба».

К началу 1964 года ситуация стала раздражать Фаусто. Учителя одобрили переход Серхио и Марианеллы в школу для детей специалистов, но Фаусто все равно не мог избавиться от ощущения, что жизнь в отеле, ненастоящая, искусственная, превращает его сына и дочь в буржуев. Ее удобства могли пагубно повлиять на их идеологическую чистоту, а уж этого допускать не следовало ни под каким видом. И он начал просвещать детей насчет грозившей им опасности: в леденящих душу выражениях живописал, как похож отель «Дружба» на капиталистический мир, и однажды вечером спросил, не предпочли бы они, учитывая подстерегающие их здесь ужасы, поступить в интернат Чунвэнь. Там они получат настоящее китайское образование, а не искаженную картинку, в которой живут те, кто посещает учебные заведения для западных детей. Серхио уже знал, что такое интернат, знал, каково это – быть помехой в собственном доме, и собрался было взбунтоваться, но передумал: Фаусто успел перетянуть на свою сторону Лус Элену, а когда эти двое в чем-то соглашались, сопротивляться не имело смысла. Марианелла же все равно попыталась возражать, и это переросло в такую крупную размолвку, что через несколько дней, после снегопада, когда семейство Кабрера решило выйтии посмотреть на первый снег в своей жизни, Фаусто сказал дочери:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.