Хуан Габриэль Васкес – Оглянуться назад (страница 15)

Миссия у него была довольно экзотическая: он набирал преподавателей испанского в Пекинский институт иностранных языков. Китай всячески стремился понимать остальную планету – или доносить до остальной планеты свою пропаганду, свое послание. До сих пор испанский там преподавали беженцы времен Гражданской войны, переехавшие в Советский Союз, который и посылал их в Китай в рамках усилий по построению нового социализма. Но на этом фронте начались проблемы: в последнее время отношения между СССР и Китаем охладели, и одним из последствий стал медленный отток преподавателей испанского. Обеспокоенные власти обратили взор на Латинскую Америку – но не на все ее страны. Совершенно не стесняясь, атташе по культуре пояснил, что кубинцы их не интересуют, потому что, как всякому известно, кубинский акцент понимать нелегко и для дела он не годится. Свою задачу он решал именно в Гаване по одной простой причине: из всех испаноязычных стран только у Кубы были дипломатические отношения с коммунистическим Китаем. Вот зачем он разыскал в студиях Гаванского радио чилийского оперного певца, и Марио, узнав, какие роскошные условия ему предлагают, легко согласился переквалифицироваться в учителя испанского. Спустя год китайское начальство попросило его порекомендовать кого-нибудь еще (желательно колумбийца, ведь в Колумбии, по слухам, самый лучший испанский), и ему пришло в голову только одно имя: Фаусто Кабрера. Он был испанец, но не зараженный советскими предрассудками, а самое главное – говорил на божественном кастильском, в совершенстве знал великую литературу своего времени и умел увлечь за собой. Идеальный кандидат.

Марио Арансибия подробно писал обо всем этом, и Фаусто припомнилось его предыдущее письмо, где он упоминал китайские дела, но только вскользь, в паре строк. То письмо пришло в Боготу до второй телевизионной стачки, когда казалось, что профессиональная жизнь в Колумбии еще может наладиться, и Фаусто в тот момент не обратил на него должного внимания. Теперь же все изменилось. Он немедленно ответил: да, конечно, он крайне заинтересован. Естественно, ему нужно сначала обсудить все с семьей, но он уверен, что они тоже согласятся. Арансибия может даже не ждать и запускать соответствующую процедуру. Через несколько месяцев в квартиру на 85-й улице пришел обклеенный марками и исписанный разноцветными идеограммами конверт.

Официальное приглашение стало не просто спасательным кругом – едва ли не признанием в любви для Фаусто Кабреры, переживавшего черную полосу. Китайское правительство предлагало великолепные условия: щедрую зарплату в валюте, билеты и роскошное проживание для всей семьи, а также готово было оплачивать Фаусто и Лус Элене (но не детям) поездку в Колумбию каждые два года. Кроме всего прочего, Фаусто привлекала возможность вытащить семью из затянувшегося кризиса и в новой обстановке освежить отношения с Лус Эленой, не говоря уже о шансе поближе познакомиться с китайским театром и непосредственно лицезреть революцию, свершаемую Мао Цзэдуном. Дядя Фелипе еще во время Гражданской войны рассказывал ему про Мао с восхищением, а что касается театра, то тут не обошлось без Бертольда Брехта: именно у него в статье Фаусто вычитал, что китайская традиционная драма таит в себе бесконечные уроки и понять ее – значит открыть неизведанный (по крайней мере, в Латинской Америке, думал Фаусто) политический потенциал сценического искусства.

Так что одним июньским вечером Фаусто собрал семью в гостиной и торжественно объявил о новой странице в их жизни. Пришло письмо, сказал он, их приглашают в Китай, на другой край земли, в пленительную экзотическую страну, о которой они столько разговаривали в последнее время. Он представил дело так, будто его оно совершенно не интересовало, а сам постарался увлечь детей обещаниями всяческих приключений: это же все равно что совершить кругосветное путешествие, все равно что попасть в команду капитана Немо. Соглашаться, разумеется, никто не обязан; они могут отвергнуть эту потрясающую возможность, которую во всей Колумбии предоставили только им одним. Серхио с Марианеллой имеют полное право отказаться сделать то, о чем их одноклассники и мечтать не смеют в их-то возрасте. Всякий волен прошляпить уникальный шанс, и он, Фаусто, заставлять никого не собирается. К концу ужина Серхио и Марианелла умоляли, чтобы отец согласился на предложение, чтобы не упускал такую возможность и они все отправились на другой край земли. Фаусто сделал вид, что поддался на их просьбы исключительно из желания побаловать отпрысков, взял Лус Элену за руку и церемонно, словно даровал помилование вору, объявил:

– Хорошо. Мы едем в Китай.

Перед отъездом Кабрера заглянули в Медельин попрощаться с дедушкой и бабушкой. Все родственники сходились во мнении, что Фаусто и Лус Элена спятили: чего они забыли в этом Китае? Фаусто предупредил: ни в коем случае, ни одной живой душе нельзя говорить, что они уехали в коммунистическую страну. «А если спросят?» – поинтересовалась бабушка. «Скажите, что мы в Европе, – предложил Фаусто. – Точно! Можно говорить, что меня позвали преподавать во Франции». С этими словами он вытащил из портфеля новенький паспорт и с гордостью предъявил тестю с тещей. Посреди страницы красовалась не допускающая возражений печать, четко гласившая, что документ является действительным во всех государствах мира, кроме социалистических. «Тут кое-чего не хватает, – сказал Фаусто. – Догадываетесь – чего? Китайской визы! А знаете, почему ее нет? Потому что у Колумбии нет с Китаем дипломатических отношений. Это я и пытаюсь вам втолковать. Мы не просто едем за тридевять земель, мы едем в запретный мир. Китай, как ни посмотри, – вражеская страна».

VI

Семейство Кабрера вылетело из Боготы в Санто-Доминго, из Санто-Доминго – в Лиссабон, из Лиссабона – в Париж. Для Серхио с Марианеллой все было в новинку, каждая пересадка превращалась в необычайное приключение. Раньше они никогда не выезжали из Колумбии, а теперь им за пару дней предстояло пересечь океан и побывать в трех разных странах. По дороге они увлеченно рисовали карту маршрута. Фаусто получил точные указания: в Париже он должен явиться в китайское новостное агентство «Синьхуа», и там ему сообщат детали дальнейшего пути до Пекина. Два дня они гуляли по Парижу, изображая туристов. Серхио словно попал в мир из книг, читанных во Французском лицее, но атмосфера конспирации придавала встрече с Парижем дополнительную остроту. Семья обрела новую жизнь. Лус Элена совершенно преобразилась вдали от Боготы и от всего, что в Боготе угрожало ее браку. Фаусто свободно говорил по-французски, все время рассказывал истории из своей здешней жизни в 30-е годы, и Серхио тоже вдруг обнаружил, что может непринужденно общаться с людьми, и недавнее прошлое никак не мешает ему. Здесь ему не обязательно быть сбитым с толку подростком, двоечником, трудным ребенком, разочарованием родителей. Здесь можно стать кем-то новым.

Агентство «Синьхуа» занимало тесную контору недалеко от Елисейских Полей. Принявший их корреспондент, человек с безупречными манерами и безупречным французским, усадил их за низкий столик и угостил зеленым чаем. Неспешно провел полную церемонию: промыл заварку в чайнике, нагрел чашки горячей водой, которую затем вылил, подал каждому его порцию обеими руками, и все это в абсолютном молчании. Серхио тем временем фотографировал процесс. Отец забыл фотоаппарат в Боготе, и теперь Серхио своим пластиковым кодаком запечатлевал их путешествие. Он уже успел снять Эйфелеву башню и Триумфальную арку, а внутри арки, по заданию матери, – выбитое имя Франсиско де Миранды, венесуэльца, который сражался сначала за независимость США, потом за независимость Венесуэлы и в промежутке между двумя войнами еще успел послужить делу Французской революции. Серхио документировал все на их пути, в том числе чайную церемонию. Корреспондент принадлежал к типу людей, которых Серхио со временем научился распознавать: получивший образование в Париже китайский буржуа, ставший коммунистом, но так и не утративший буржуазных повадок, некоторой чувствительности и превосходного умения вести беседу.

– Как будто «В поисках утраченного времени», – сказала Лус Элена, – только на китайском.

Корреспондент пояснил, что им нужно будет поехать в Женеву, где находится ближайшее посольство Китая, и там, на отдельных бумагах, чтобы не «портить» паспорта, им выдадут визы. В Пекин Кабрера полетят через Москву. Но у «Аэрофлота» рейсы только дважды в неделю, так что придется там задержаться на три дня. Он выразил надежду, что эта проблема не слишком их обременит.

До Москвы, в свою очередь, добирались через Прагу: самолет «Аэрофлота», словно космический корабль, нес их в иной, практический марсианский мир. Марианелла всю дорогу сидела, прижавшись носом к иллюминатору, потому что слышала от родителей, что они пересекут железный занавес, а такое зрелище пропускать не годилось («Да нет же, – сказала Лус Элена, – его не существует. Это просто так говорят». – «Еще как существует, – возразил Серхио. – Есть же Берлинская стена и Великая Китайская стена. Я сам видел на фотографиях. Не понимаю, почему тогда не может быть железного занавеса? Чистая логика!» – «Серхио, не забивай сестре голову всякими фантазиями». – «Это не фантазии, мама, – отозвалась Марианелла. – Я думаю, Серхио прав»). Пилот что-то сказал по-русски в громкоговоритель, и вдруг все пассажиры расстегнули ремни безопасности и поднялись на ноги. Некоторые высоко поднимали руку, некоторые прижимали к сердцу, и все как один пели под искаженную помехами мелодию. Фаусто глянул на детей.