Хуан Эскобар – Мой отец Пабло Эскобар. Взлет и падение колумбийского наркобарона глазами его сына (страница 71)
Это было время, когда я снова понял, что мои любовь и признательность к Андреа просто безграничны. Она решилась забраться в мой самолет, когда у меня отказали двигатели и закончилось топливо. В самый худший момент для семьи Эскобар Энао. Андреа рискнула всем, чтобы быть со мной. В тюрьме я постоянно думал о ней. Чтобы быть рядом со мной, Андреа бросила учебу, семью и друзей, сменила личность и покинула страну. Ради меня она пожертвовала всем. Поэтому в первое лето моего заключения я пришел к пониманию, что пора сделать еще один важный шаг. Я давно хотел сделать ей предложение, но никак не мог выбрать «подходящий момент». Когда я сказал ей, что хочу провести остаток жизни с ней и только с ней, Андреа, охваченная эмоциями, расплакалась и обняла меня.
– Милый, я уверена, все наладится. Мы уже упали на самое дно, так низко, что дальше может быть только лучше. Я люблю тебя несмотря ни на что.
Мать, бывшая в тот момент в камере вместе с нами, обняла нас и сказала, что все будет в порядке. Однажды все, через что мы сейчас проходим, останется лишь воспоминанием.
Но заключать брак в тюрьме мы не хотели и решили дождаться, когда ситуация разрешится, и мы снова будем на свободе.
29 декабря 1999 года, в последний рабочий день суда перед январскими каникулами, меня и мать в наручниках и пуленепробиваемых жилетах отвезли на новое слушание в «Комодоро-Пи». Внезапно по дороге я осознал, что охранники оставили в моих наручниках ключи. Я не знал, что делать: это могло оказаться ловушкой, чтобы посмотреть, не сбегу ли я. Но все-таки я решил, что хоть у меня и появилась реальная возможность скрыться, лучше этого не делать: я не хотел провести всю свою жизнь в бегах, как отец. Так что я окликнул охрану.
– Смотрите, вы забыли кое-что.
Удивленная женщина забрала ключи и поблагодарила меня. Она сказала, что я сохранил ей работу.
По окончании суда нас заперли в камере в подвале здания суда, где мы должны были дожидаться машины, которая отвезет нас обратно. Но раньше машины, хотя и ближе к вечеру, пришли наши адвокаты Рикардо Соломонофф и Эсекьель Кляйнер с хорошей новостью: судья Кавалло распорядился о моем освобождении в тот же день, хоть и с несколькими ограничениями. Я не мог покидать город и должен был дважды в месяц отмечаться в полиции.
Однако вместо радости я испытал огромную печаль, думая о том, что оставляю мать в этом месте одну. С приказом об освобождении на руках мы занялись положенными формальностями, когда я заметил в одной из соседних камер Сакариаса и подошел к нему.
– Себас, Себас, тебя освободили?
– Да.
– Ты хороший малый, хороший человек. Все это было огромной ошибкой. Я не говорил ничего из того, что вы думаете, я сказал. Я никогда вам не лгал. Это Стинфале за все ответственен. Сам посмотри, я ведь тоже в тюрьме.
– Знаешь, Хуан Карлос, ты почему-то еще держишь нас за дураков, но больше мы с тобой не спутаемся. Единственный, кто довел все до таких крайностей, – это ты.
– Нет, нет, Себас, клянусь, я говорю правду! Это ошибка! И судья обещал, но ничего так и не выполнил!
Разговаривать с Сакариасом было абсолютно бессмысленно, и я вернулся в нашу камеру, чтобы помолиться вместе с матерью и поблагодарить Бога за свободу, и за то, что все начало проясняться.
– Оставайся смелым, сынок. Я знаю, ты вытащишь меня отсюда. Они не могли сразу освободить нас обоих. Я уверена, что ты не позволишь им держать меня здесь ни одного лишнего дня.
Мы рыдали, и я прильнул к матери, не желая расставаться. Охранники говорили мне, что я «могу идти», на что я отвечал «еще минуточку, пожалуйста». Было неописуемо больно оставлять мать взаперти, под постоянным пристальным взглядом камер наблюдения и круглосуточным искусственным светом, зная, что она невиновна.
Она проводила меня до лифта, и мы снова обнялись. Расплакались даже охранники. Я пообещал, что буду каждый день добиваться ее освобождения, несмотря ни на что.
По рекомендации нашего хорошего друга, певца Пьеро[106], я встретился с Адольфо Пересом Эскивелем[107], лауреатом Нобелевской премии мира, и объяснил нашу ситуацию.
– То, что вы рассказали, кажется мне правдой, – сказал он. – Я не могу подключать возможности SERPAJ[108], пока наш адвокат не рассмотрит все обстоятельства и не даст мне подробный отчет о возможных нарушениях ваших прав и прав вашей семьи. Но не волнуйтесь, она скоро свяжется с вами.
Казалось, этот процесс длился целую вечность. Но в конце концов я получил копию письма, которое Перес Эскивель направил судье Кавалло:
«
Наконец хоть кто-то увидел правду за дымовой завесой, созданной Кавальо, Стинфале, Паласиосом и Сакариасом! И все же преследование не прекратилось. Однажды мы обнаружили, что полицейский пытался внедриться к нам, выдавая себя за друга сестры. Позже мне позвонил директор школы Жана Пиаже, в которой она училась, и сообщил, что некоторые учителя отказываются заниматься с Мануэлой из-за ее семейной истории.
– Я ценю вашу откровенность, – ответил я. – Я заберу сестру из вашей школы, коль скоро школа не заботится о своих учениках и не уважает их. Думаю, ей нечему учиться у таких невежественных людей.
Однако в другой школе Мануэла, которой тогда было пятнадцать, столкнулась с еще большей дискриминацией: телеведущий Гельблунг опубликовал ее фото и прежнее имя, невзирая на закон. Это вызвало протесты многих родителей, да и некоторые ученики начали издеваться над ней, рисуя граффити.
Со своей стороны судья Кавалло все еще был одержим идеей содержать мать под стражей. Он даже заявил, что сам факт того, что она колумбийка, делал ее вину несомненной. Это необоснованное задержание в конечном счете было не чем иным, как похищением длиной в год и восемь месяцев.
В этой тюрьме мать едва не лишилась жизни. Она почувствовала острую боль в одном из коренных зубов, и адвокаты потребовали отвезти ее к стоматологу, но получили отказ от судьи. Через некоторое время, когда инфекция усугубилась, и матери стало хуже, они повторили просьбу, и судья снова сказал нет. На третье ходатайство Кавалло ответил невероятно несправедливым и бессердечным образом: он послал матери плоскогубцы, чтобы она удалила зуб сама.
Но отек все не спадал. Прошло больше недели, и только когда Кавалло сказали, что состояние матери стало предельно опасным, он наконец выдал разрешение на посещение стоматолога. Вердикт врача был однозначен: еще три-четыре часа, и мать умерла бы от септического шока, то есть к моменту, когда судья смилостивился, заражение уже расползлось по всему ее телу.
Когда этот страх немного отпустил меня, я решил, что пришло время поговорить с коллегами в ОРТ. Я хотел рассказать им свою версию событий и пригласил всех профессоров на неформальную встречу. Но как только я начал, один из них прервал меня:
– Подожди, подожди, Себастьян. Тебе не нужно ничего объяснять. Мы знакомы уже четыре года. Ты приходишь сюда каждый день. Ты был одним из наших лучших студентов. Кроме того, ты живешь рядом с коллегой Аланом, и он видит тебя каждый день. И если у тебя каким-то образом получалось отмывать деньги в банках в три часа ночи, когда, наконец, появлялось хоть немного свободного времени, то, наверное, тебе стоит дать нам парочку объяснений – или, возможно, советов. Но мы уже говорили с руководством ОРТ, и мы все думаем о тебе одинаково. Поговори с нами о чем-нибудь другом, если хочешь, но не нужно ничего объяснять. Мы отлично знаем, что всю эту ложь о тебе состряпали намеренно.
В июле или августе 2000 года – в конце зимы в южном полушарии – по всему городу висели плакаты с рекламой Университета Палермо. Меня тогда очень заинтересовала архитектура, потому что я снова устроился в дизайн-студию, где работал раньше, и мне позволили работать из дома, чтобы я мог продолжать бороться за освобождение матери.
Я поделился с ней своим желанием изучать архитектуру в университете. Обучение было не слишком дорогим, и я мог посещать лишь часть курсов, чтобы не забывать о ее деле. Поначалу все шло хорошо, потому что многие из предметов мне зачли благодаря прежнему обучению и работе в области дизайна. Но между работой и учебой у меня оставалось все меньше времени на то, чтобы заниматься освобождением матери. В мае 2001 года я решил, что университет все же придется бросить, и уже шел в учебную часть с заявлением об отчислении, когда мне позвонил Соломонофф, один из наших адвокатов: мать наконец собирались освободить.