Хорхе Каррион – Книжные магазины (страница 21)

Разумеется, продажи идут не очень бойко – ни «Черной книги», ни «Макса». Но они потихоньку распродаются. Я сам купил, заплатив из своего кармана, немалое число твоих книг, которые у меня просили друзья. А теперь, когда в Америке на них ополчилась цензура, мы можем кое-чего добиться, по крайней мере через Gotham Book Mart. Примерно через десять дней я должен получить от них интересные новости, потому что я рассказал им в письме, как обстоят дела. Предполагаю, что у Кэрнса не нашлось времени с тобой повидаться; пароход отходил на следующий день после его прибытия. Но он очень высокого мнения о тебе и обо всех нас; он хороший малый, честный и немного наивный, но в хорошем смысле. Я считаю его хорошим другом и, возможно, моим лучшим критиком в Америке.

Gotham Book Mart и его знаменитый девиз «Wise Men Fish Here»[52] появляются в комиксе «Ты моя мать?» Элисон Бекдел, в котором говорится: «Этот книжный тут был всегда, это закон жизни». Культура всегда циркулировала и по собственным путям, альтернативным сложившемуся рынку, и по официальным каналам, но особое внимание заслуживает упоминание Хантингтона Кэрнса, которое помогает понять всю сложность отношений между искусством и политической властью в Соединенных Штатах. Ведь речь идет не только о великолепном читателе, но еще и об адвокате, дававшем советы Министерству финансов относительно произведений, которые могли быть сочтены порнографическими. Иными словами, он был цензором. Возможно, самым важным цензором своей эпохи. Письмо, отправленное Миллером из Парижа в марте 1939 года, завершается ни больше ни меньше такими словами: «Здесь в Париже я – дзен, и я никогда не чувствовал себя лучше, более ясно мыслящим, уверенным, сосредоточенным. Только война могла бы меня от этого отвлечь». В другом письме того же времени, которое он отправил Стелофф и в котором предлагал ей последние экземпляры первых изданий «Тропика Рака» и «Черной весны», он заводит свои рассуждения еще дальше: «Мое решение не основывается на страхе перед войной. Не думаю, что она начнется в этом году, и не думаю, что она начнется в следующем». Хорошо, что он посвятил себя писанию, а не гаданию.

В 1959 году Гэй Талес освещал историю «Любовника леди Чаттерлей» – романа, который до этого времени был запрещен в стране. Федеральный судья отменил постановление о признании романа непристойным, вынесенное двумя годами ранее Верховным судом в ходе судебного процесса Сэмюэла Рота против Соединенных Штатов Америки по обвинению в распространении порнографии:

Освобождение романа началось благодаря усилиям, предпринятым в суде нью-йоркским издательством Grove Press, которое подало иск и выиграло процесс против Почтового ведомства Соединенных Штатов, до этого времени присваивавшего себе абсолютную власть в вопросах запрета отправок по почте «грязных» книг и других спорных материалов. Сторонники литературной свободы немедленно провозгласили судебный триумф Grove Press национальной победой над цензурой и подтверждением силы Первой поправки к Конституции.

Так завершилась одна из цензурных эпопей, каковых в истории культуры было множество, хотя уже в 1763 году появилось знаменитое «Письмо о книжной торговле» Дидро, где автор скрупулезно исследует издательскую систему, от авторских прав до отношений писателя с типографом, издателем и книготорговцем. С некоторыми поправками его исследование применимо к немалому числу составляющих, на которые с юридической и концептуальной точки зрения по-прежнему делится торговля книгами. Тому же Дидро, продавшему свою библиотеку, чтобы дать приданое дочери, автору «Энциклопедии» и многих известных писем (например, «Письма о глухонемых» или писем к Софи Волан), Дидро, бывшему, возможно, любовником русской царицы и издавшему после ее смерти один из первых великих романов современности под названием «Жак-фаталист», принадлежат такие строки об обращении запрещенных книг:

Прошу, назовите мне хотя бы одну опасную и запрещенную книгу, незаконно напечатанную за границей или у нас в королевстве, которая за каких-нибудь четыре месяца не стала бы столь же ходовой, как и издание, выпущенное по привилегии. Найдется ли книга, более противная благонравию, религии, общепринятым философским и государственным воззрениям, короче – более противная всем распространенным предрассудкам, а значит и более опасная, чем «Персидские письма»? Можно ли сочинить что-нибудь ужаснее? Тем не менее существует сотня изданий «Персидских писем», и любой ученик Коллежа четырех наций способен за двенадцать су раздобыть экземпляр этой книги на набережной. У кого нынче нет переводов Ювенала или Петрония? А уж переизданий «Декамерона» Боккаччо, «Басней» Лафонтена или романов Кребийона и подавно не счесть. <…> Разве наши, французские наборщики не могут проставить в нижней части титульного листа: «Издательство Меркюс, Амстердам» точно так же, как это делает работник Меркюса? <…> «Общественный договор» многократно перепечатывался и продавался всего за один экю у самых ворот королевского дворца. Что же это означает? А то, что подобных книг у нас не стало ни больше, ни меньше, но за их изготовление мы заплатили иностранным мастерам, хотя терпимое отношение магистрата и более разумные меры могли бы уберечь нас от этих трат. Теперь же приходится иметь дело с разносчиками, которые наживаются на запрете, удвоившем или даже утроившем любопытство читателей, и запрашивают слишком высокую цену в возмещение той действительной или мнимой опасности, коей они подвергаются, пытаясь это любопытство удовлетворить.

В то время как маленькие лавочки, зачастую существующие очень недолго, подпитывают литературное воображение вне рамок мейнстрима, книжные, кичащиеся огромными размерами, напоминают нам о том, что издательское дело основывается не на произведениях для избранных, публикуемых малыми тиражами, а на массовом производстве, подобном производству пищевых товаров. С нью-йоркской гостиницей Chelsea в смысле независимости, долговечности и значимости мог бы соперничать магазин Strand с его «18 милями книг». Его основал в 1927 году Бенджамин Басс, завещавший его сыну Фреду, который, в свою очередь, оставил его в наследство дочери Нэнси, а та уже передала его в 2006 году собственным детям Уильяму Питеру и Аве Роуз Уайден. «Семейное дело» – это сказано о них. Четыре поколения и два магазина: первый, в «Книжном ряду» на 4-й улице, оставшийся единственным из почти пятидесяти когда-то здесь торговавших, и новый – на углу 12-й улицы и Бродвея. Хосе Доносо красноречиво описывал его значение в статье под названием «Нью-йоркская одержимость»:

Тем не менее я хожу не по крупным книжным: мой путь непременно пролегает через Strand на углу 12-й улицы и Бродвея, это святилище букинистических книг, где можно найти все или заказать все и где субботними вечерами и по утрам в воскресенье можно увидеть знаменитостей из мира литературы, театра и кино в джинсах и без макияжа в поисках чего-то, что могло бы дать подпитку их пристрастиям.

Отмечу это дважды повторенное все: мысль о том, что есть книжные, подобные Вавилонской библиотеке, в противоположность другим, которые похожи на стол Якоба Менделя в кафе Glück. Strand может похвастаться двумя с половиной миллионами наименований. Размер, количество, рекордную протяженность полок как инструмент рекламы используют многие книжные в Соединенных Штатах – стране, которой по определению присуща мегаломания. И в соседней Канаде: «World’s Biggest Bookstore»[53] находится в Онтарио, а прежде здесь располагался большой боулинг. Двадцать километров его книжных полок увековечила эта запоминающая машина, этот читатель в режиме автопилота под названием Номер 5 в сиквеле «Короткого замыкания», когда его жадность до информации приводит к большой неразберихе в книжном. Реклама же к югу от американо-канадской границы сообщает, что самый большой академический книжный в мире находится в Чикаго. В те месяцы, что я жил в чикагском Гайд-Парке, я был его завсегдатаем: Seminary Coop Bookstore на 57-й улице, рядом с университетской библиотекой, – лучшее укрытие в снежную погоду. Его визитной карточкой служил The Front Table – цветной буклет с перечислением самых интересных новинок; бесплатно можно было брать и другие буклеты. В его залах можно было подолгу листать книги в полном одиночестве. Главным магазином тем не менее считался не тот, что на 57-й улице, а располагавшийся в подвале Теологической семинарии, посреди университетского кампуса, где теперь находится Институт экономических исследований имени Беккера и Фридмана. Чикагский университет заслуженно гордится двадцатью четырьмя Нобелевскими премиями по экономике, присужденными его преподавателям, приглашенным исследователям и выпускникам, но вот о пребывании в его коридорах и неоготических аудиториях Сола Беллоу и Джона Максвелла Кутзее рассказать мне не смог никто. Зато в интернет-журнале Gapers Block я обнаруживаю рассказ книготорговца Джека Селлы, который вспоминает, что Беллоу с удовольствием копался в только что доставленных, еще не распакованных книгах, этих новейших обитателях книжного мира.

Prairie Lights, наоборот, сумел воспользоваться близостью к самым известным в стране курсам литературного письма – курсам Университета Айовы. На его сайте указаны имена и фамилии семи лауреатов Нобелевской премии по литературе, которые его посетили: Шеймас Хини, Чеслав Милош, Дерек Уолкотт, Сол Беллоу, Тони Моррисон, Орхан Памук и Дж. М. Кутзее. Речь идет о личном проекте Джима Харриса, выпускника факультета журналистики, решившего вложить небольшое наследство в книготорговлю и в 1978 году открывшего свой книжный. Нынешний магазин, принадлежащий его бывшим сотрудникам, по чистому совпадению занимает то же помещение, где в тридцатые годы располагалось литературное общество, куда входили Карл Сэндберг, Роберт Фрост и Шервуд Андерсон. Один из выпускников знаменитых писательских курсов, Абрахам Вергезе, в книге «Мой книжный. Писатели рассказывают об излюбленных местах для поисков, чтения и покупок» писал, что поставщиками книг в Prairie Lights служили также и преподаватели, «формировавшие наши вкусы, и – что еще важнее – обращавшиеся с нами как с серьезными писателями, с людьми, обладавшими большим потенциалом, хотя у нас самих в то время такой веры в себя не было». В той же книге Чак Паланик, рассказывая о Powell’s City of Books, иронизирует над презентациями издательских новинок: Марк Твен умер от стресса во время одного из рекламных турне.