Хорхе Каррион – Книжные магазины (страница 16)
Две ключевые в своей жизни книги будущий команданте Фидель Кастро купил в коммунистическом книжном на улице Карла III в Гаване: это были «Манифест Коммунистической партии» и «Государство и революция» Ленина. Во время пребывания в тюрьме он жадно читал самые разные произведения – от Виктора Гюго и Цвейга до Маркса и Вебера. Многие из этих книг ему дарили те, кто навещал его в тюрьме; многие другие он купил все в том же книжном на улице Карла III. В книге «Последователь Монтеня смотрит на Гавану» Антонио Хосе Понте вспоминает, что на улице Обиспо в Старом городе можно было купить русские книги:
В одной энциклопедии начала века я обнаружил старую фотографию: улица лавок и полосатых навесов по обоим тротуарам кажется толкучкой, арабским базаром, если смотреть на нее сверху. Когда-то я написал, что в ней есть что-то от пляжа. Она начинается с книжных и заканчивается открытым пространством, выходя на площадь и в порт. В одном из книжных тогда продавались книги на русском языке. Через порт проходили советские корабли. Улица Обиспо была отмечена этими двумя вывесками с кириллическими надписями: наименованием книги и названием какого-нибудь корабля.
Но с большей точностью истерзанную топографию города под правлением Кастро, столицы «тематического парка холодной войны», Понте рисует в «Празднике под присмотром». Он описывает команданте Гевару во всей его сложности: солдат-революционер и профессиональный фотограф, политический лидер и писатель по призванию, увлеченный читатель. «Занимаясь военным управлением в Ла-Кабанье, – характеризует он его одним емким предложением, – Эрнесто Гевара руководил журналом, музыкальным оркестром лагеря, группой рисовальщиков, армейским киноотделом и расстрельным взводом». Революция породила и продолжает порождать сменяющие одна другую волны революционного туризма. Понте вспоминает опыт Жан-Поля Сартра и Сьюзен Сонтаг, французскую твердость и американские сомнения, а вслед за их шагами слышится эхо тревожных слов Николаса Гильена: «Любой формальный поиск – контрреволюционен». В завершающей части книги рассказчик перебирается в Берлин, где встречается со своим переводчиком, которому удалось раздобыть досье, составленное на него Штази: «Благодаря соседке, которая следила за всеми его передвижениями, он мог воскресить в памяти любой из дней тридцатилетней давности». Путешествие позволяет Понте превратить свою жизнь писателя, находящегося под надзором в Гаване, в универсальный опыт.
На Кубу из Буэнос-Айреса Че попал после длительного путешествия. А в результате путешествия в обратном направлении, с севера на юг, его труп оказался в прачечной государственной больницы «Сеньор де Мальта» в Валье-Гранде под объективом Фредди Альборты. С Альбортой я познакомился случайно в фотоателье в Ла-Пасе незадолго до его смерти; он рассказал мне историю этого второго путешествия, итог которого – фотография знаменитого трупа была выставлена на витрине, рядом с кассетами и рамками. Они продавались в виде открыток. На одной из самых знаменитых несколько боливийских военных позируют рядом с трупом, словно на жестоком уроке анатомии, и один из них трогает неподвижное тело указательным пальцем, показывая, что легенды тоже состоят из плоти, из постоянно гниющей материи.
Продавались ли бы книги писателя Эрнесто Гевары в Librería Universal? Не думаю. В том же 1960 году, когда революционер был назначен председателем Национального банка и министром экономики, контрреволюционер Хуан Мануэль Сальват покинул остров через Гуантанамо. Пять лет спустя он вместе с женой открыл на Восьмой улице в Майами книжный магазин, которому было суждено стать одним из культурных центров эмиграции, где устраивались вечеринки и продавались книги на испанском языке. В заметке Майе Примеры, посвященной закрытию Librería Universal 20 июня 2013 года, приводятся слова Сальвата о том, что первое, самое читающее поколение эмигрантов постепенно умирает, а «новые поколения, наши дети, хотя и считают себя кубинцами, с Кубой не знакомы, у них нет инструментов гражданства, их первый язык – английский, а не испанский». Закон жизни.
Второго мая 1911 года Педро Энрикес Уренья писал из Гаваны в письме Альфонсо Рейесу: «Но не думай, что здесь есть хорошие книжные с букинистическими или новыми книгами; магазины Гаваны мало чем отличаются от магазинов Пуэблы». Возможно, для мексиканского путешественника город в начале прошлого века не выделялся своими книжными, но улица Обиспо с расположенной на ней гостиницей Ambos Mundos, где обычно останавливался Хемингуэй, и Пласа-де-Армас были по определению средоточиями книжной торговли, местами, где гаванцы добывали книги в те десятилетия, когда не могли путешествовать. Во время поездки на остров в самом конце 1999 года я покупал книги только в лавках на Пласа-де-Армас, потому что в государственных магазинах наименований было очень мало, хотя они были представлены множеством экземпляров, заполнявших кубические метры воздуха. В подъездах, в гаражах, в дверных проемах продавались букинистические книги: люди избавлялись от семейных сокровищ за пару долларов. А книжный магазин Casa de las Américas, который прежде был символом мощи латиноамериканской культуры, предлагал лишь несколько книг, выпущенных официальными издательствами. Хорхе Эдвардс, который в конце семидесятых годов участвовал в жюри престижных ежегодных премий, рассказал в «Персоне нон грата» о резком повороте, который совершил режим в начале следующего десятилетия. Для иллюстрации этих перемен чилийский писатель приводит множество случаев и примеров, к сожалению закодированных в ДНК самой идеи коммунистической революции и очень похожих на те, о которых говорят Киш и Воллманн в своих рассказах о паранойе, царившей на советской орбите. Один из них особенно красноречив. Ректор Гаванского университета говорит Эдвадсу: «Нам на Кубе критики не нужны», потому что критиковать легко, критиковать можно все что угодно, а страну построить сложно, и стране нужны «созидатели, строители общества», а не критики. Поэтому они собираются закрыть журнал, название которого, разумеется, носит глубоко подрывной характер: Pensamiento crítico[42]. А Рауль Кастро плетет интриги с целью поставить теоретические исследования по марксизму под контроль армии. Я прочитал эту книгу, равно как и «Пока не наступит ночь» Рейнальдо Аренаса, в канун нового столетия, как памятник упадка, длящегося три десятилетия. Словно всякое произведение, созданное в те времена, – его легко можно вообразить, если прочитать, например, письма Кортасара, – было уничтожено, и полки книжного магазина Casa de las Américas являли собой результат подобного опустошения.
По-моему, мало что может выглядеть грустнее, чем пустой книжный магазин или уголья в костре, на котором горели книги. В XVI веке Сорбонна вынесла полтысячи приговоров еретическим произведениям. В конце XVIII века в «Индексе запрещенных книг» насчитывалось семь тысяч четыреста наименований, а при штурме Бастилии революционеры обнаружили целую гору книг, подготовленных к сожжению. В двадцатые годы ХХ века Почтовая служба Соединенных Штатов сожгла экземпляры «Улисса». А вплоть до шестидесятых в Великобритании и Соединенных Штатах нельзя было издать «Любовника леди Чаттерлей» Д. Г. Лоренса или «Тропик Рака» Генри Миллера без обвинений в непристойности. В 1930 году Советский Союз запретил частные издательства, а официальная цензура просуществовала до самой перестройки. Эудженио Пачелли, будущий Пий XII, прочитал «Mein Kampf» в 1934 году и убедил Пия XI в том, что ее не стоило включать в «Индекс», чтобы не раздражать фюрера. При последних диктатурах в Чили и Аргентине книги сжигались публично. Сербские снаряды едва не уничтожили Национальную библиотеку в Сараеве. Периодически появляются пуританские активисты, христианские или мусульманские, которые жгут книги так же, как жгут флаги. Нацистское правительство уничтожило миллионы книг еврейских авторов тогда же, когда истребляло миллионы евреев, гомосексуалов, политических заключенных, цыган и больных. При этом сохранило самые редкие или ценные из них, намереваясь выставить их в музее иудаизма, который должен был открыться только после Окончательного решения еврейского вопроса. Часто отмечалось пристрастие руководителей нацистских лагерей смерти к классической музыке, однако почти никто не учитывает, что люди, разработавшие самые мощные системы контроля, подавления и уничтожения в современном мире, люди, оказавшиеся самыми эффективными цензорами книг, были еще и исследователями культуры, писателями,
Я пытаюсь обращаться с книгами так, как они обращаются со мной, то есть как человек с человеком. Книги – это либо люди, либо ничто. <…> Когда пытаются извлечь практическую пользу из литературы, она начинает чахнуть, сжиматься и умирать. Книжный магазин – это то бесплатное и идеальное место, которое ни для чего не может быть полезным.
6. Восточный книжный?
Иногда я готов дать что угодно, чтобы понять их. И надеюсь, что однажды смогу воздать должное этим странствующим рассказчикам. Но не понимать их было забавно. Для меня они оставались анклавом старой, нетронутой жизни.