Хорхе Каррион – Книжные магазины (страница 12)

Книга, вышедшая в 1959 году, была, естественно, рассчитана на англосаксонскую публику (этим объясняется сравнение с Принстоном) и призвана показать как значимость Shakespeare and Company, так и то, что обстоятельства его создания представляют интерес для истории литературы. Рассказ об открытии – это путешествие, толчком к которому послужило чтение и которое предполагает пересечение границы (Сены), чтобы достичь неизведанного. Через витрину (вторая граница) Бич испытывает удивление, охватившее некогда Гёте: существуют лавки, предлагающие не переплетенные книжные блоки, чтобы читатель мог их переплести на свой вкус. Любопытствующий взгляд обращен как на выставленные книги (привлекательные), так и на портреты писателей (интересные), которые и сегодня являются привычными элементами убранства книжных. Наконец, союз скрепляется декларацией вкусов, которая в ретроспективе истолковывается как декларация о намерениях. И как признание в любви: Монье и Бич были вместе в течение пятнадцати лет, хотя в своих книгах они об этих отношениях не упоминают, как не упоминают, или по крайней мере не подчеркивают и того, что они стали едва ли не первыми владелицами книжных, полностью свободными от власти мужчин или финансовой зависимости от них. Этот союз – первый камень в основании легенды. Бич понимала, что, приехав на четыре года позже, она следовала по пути, проложенному La Maison des Amis des Livres. Но, издавая свою книгу, она не могла знать, что оба книжных уже стали частью традиции, посредством которой потерянное поколение соприкасалось с бит-поколением. О первом из них, кстати, Бич писала: «Я не могу себе представить поколение, которое меньше заслуживало бы этого названия».

Второй Shakespeare and Company открылся в 1951 году по адресу улица Бюшри, 37, под названием Le Mistral и был переименован в честь своего почтенного предшественника лишь в 1964 году, после смерти Сильвии Бич. Когда Джордж Уитмен приехал в Париж, он был оборванным бродягой и янки, отслужившим в армии. Получив в 1935 году диплом журналиста, он несколько лет путешествовал по миру; вернувшись в Соединенные Штаты во время Второй мировой войны, оказался в медицинском диспансере в Гренландии, за Полярным кругом, а затем на военной базе в Таунтоне, штат Массачусетс, где открыл свою первую книжную лавочку. Там он узнал, что во Франции требуются рабочие руки, и отправился волонтером в лагерь сирот, но его пленила столица, и, переехав туда, он записался слушателем в Сорбонну. Он закупил некоторое количество книг на английском, чтобы выдавать их на время за небольшую плату, и вскоре его съемное жилище заполнили незнакомые люди, жаждавшие чтения. Он устроил дело так, чтобы в его импровизированном магазине всегда был хлеб и горячий суп для посетителей. Так возник коммунистический прототип будущего книжного.

По американским стандартам Уитмен всегда был неудобным персонажем. В Париже он продавал запрещенные книги вроде «Тропика Рака» Генри Миллера солдатам, своим соотечественникам. Его американская мечта основывалась, как писал Джереми Мерсер, на марксистском принципе «от каждого по способностям, каждому по потребностям»; сам Уитмен всегда воспринимал свой проект как некую утопию. С первого дня он поставил в Le Mistral кровать, плитку, чтобы разогревать еду, и организовал подобие библиотеки, где могли брать книги те, кто не мог их купить. В течение десятилетий слияние книжного магазина и постоялого двора было полным: ради этого Уитмен пожертвовал своим личным пространством, постоянно живя с незнакомыми людьми. В Shakespeare and Company за шестьдесят лет переночевало около ста тысяч человек в обмен на несколько часов работы в магазине и на упражнения в письме и чтении, ведь новая книга сосуществует с букинистической, а наличие диванов и кресел располагает к тому, чтобы использовать здание словно большую библиотеку. Девиз, которому здесь следовали, гласил: «Будьте гостеприимны с незнакомцами: быть может, они – переодетые ангелы». Поэт-любитель, Уитмен неоднократно повторял, что его главное произведение – это книжный магазин, где каждая из комнат представляет собой различные главы одного романа.

На одной из витрин Shakespeare and Company можно прочесть: «City Lights Books». А на верхней части двери City Lights в Сан-Франциско, возможно, сам Лоуренс Ферлингетти написал рукой на зеленом фоне: «Paris. Shakespeare+Co». На протяжении четырех лет этот поэт-битник учился в Сорбонне и подружился с Уитменом, бывал в его съемном жилье, где было полно книг и стояла тарелка дымящегося супа, и всего через два года после возвращения в США, в 1953 году, открыл легендарный книжный на Западном побережье – побратим парижского образца. Вскоре книжный стал и издательством, выпускавшим книги самого Ферлингетти и таких поэтов, как Дениз Левертов, Грегори Корсо, Уильям Карлос Уильямс или Аллен Гинзберг. Каталог издательства не ограничивался битнической поэзией, хотя многие из представленных в нем произведений, от рассказов Буковски до политических текстов Ноама Хомского, тяготели именно к этому направлению. Издательство и его издатель вошли в историю литературы осенью 1955 года, когда Гинзберг прочитал свои стихи в Six Gallery Сан-Франциско: Ферлингетти предложил ему издать «Вопль». Вскоре после того, как это произошло, издание было конфисковано полицией, обвинившей владельца книжного и издателя в непристойности. Суд получил большую огласку в СМИ, а решение, принятое в пользу City Lights Publishers, и по сей день остается вехой в судебной истории Соединенных Штатов в области свободы слова. «Books, not Bombs»[36] – гласит надпись на листе бумаги в проеме лестницы, одна из многих в этом книжном наряду с такими, как «Место литературных встреч»; «Добро пожаловать, сядь и почитай книгу».

С самого начала существования обоих книжных – парижского и калифорнийского – публичное чтение и перформанс стали обычными явлениями. На одном творческом вечере 1959 года в City Lights Гинзберг сказал, что для написания текста, который он собирался зачитать, он сосредоточивался, пока не поймал определенный ритм, а затем стал импровизировать с помощью чего-то очень похожего на божественное вдохновение; он также проводил творческие вечера в Shakespeare and Company, пьянея от красного вина. Призвание обоих книжных – будоражить, служить библиотекой, гостеприимной и открытой всему новому. Поэтому в обоих имеется богатый отдел фэнзинов, остающихся одним из средств выражения все той же контркультуры, которая сформировалась параллельно с этими книжными в пятидесятые годы. С балкона Shakespeare and Company Уитмен наблюдал за событиями мая 1968-го. Если учитывать этот дух заядлых путешественников, битников, бунтарей, в конечном счете – неоромантиков, то не кажется случайным, что в обоих книжных отделы поэзии и комнаты для чтения находятся на самом верху. Постоянное веяние этого духа в парижском магазине обеспечивает непрерывный поток молодых людей, временно принадлежащих богеме.

Как говорил Кен Гоффман в книге «Контркультура в разные времена», французский мир искусства рубежа XIX и ХХ веков соотносил поиск художественной оригинальности с богемным образом жизни:

В первые четыре десятилетия ХХ века эта парижская художественная богема расцвела настолько, что казалась почти массовым движением. В буквальном смысле сотни художников, писателей и исторических деятелей со всего мира, чьи новаторские произведения (а в некоторых случах и вызывающие личности) гремят и поныне, проходили через воронку того, что историк литературы Дональд Пайзер назвал «звездным часом Парижа». <…> Как писал Дэн Франк, автор исторического труда «Богема»: «Париж… превратился в столицу мира. На улицах была уже не горстка художников… а сотни, тысячи. Это был расцвет искусств такого разнообразия и качества, с которым ничто не могло сравниться».

Звездный час Парижа заканчивается в 1939 году. Во время Второй мировой войны культурная жизнь в городе отчасти замерла, тогда как территория и интеллектуальная деятельность Соединенных Штатов оставались неприкосновенными. Подошли к концу сороковые, а с ними их политические и военные легенды, а в пятидесятых образовались трещины, сквозь которые стала пробиваться богемная жизнь в ритме бибопа. Первым количественным расширением стал переход от бит-движения к движению битников. Ферлингетти рассказывает, что в шестидесятые годы к воротам City Lights стали прибывать автобусы битников, которые отправлялись в паломничество по местам Керуака, Снайдера, Берроуза и других. Но лишь с появлением хиппи приобретает массовый масштаб новое богемное движение, полностью лишенное элитарного импульса, отличавшего первых денди. Это была подлинная новая массовая культура, потому что после Второй мировой войны уровень грамотности и сложности на Западе был настолько высок, что здесь могли сосуществовать различные культурные массы, каждая из которых обладала собственными четко определенными чертами, противоречившими друг другу лишь отчасти.

Нужно достичь консенсуса, а значит, должна быть критическая масса последователей, читателей, чтобы литературное поколение стало частью канона. Последние два поколения литературы США – потерянное и бит – вошли в канон в том числе и благодаря деятельности первого книжного Shakespeare and Company и его обратной связи с La Maison des Amis des Livres на улице Одеон и City Lights и прочих культурных ячеек Сан-Францисского ренессанса. Именно этим названием в английском языке обозначается период культурного расцвета, который город на Западном побережье пережил в пятидесятые годы. Разумеется, неслучайно, что ренессанс – слово французское.